Таня боялась умереть, и страх вдруг заполнил душу — разом за всё пережитое, за туши гусениц, за ожоги, за слизней, за перегрузки при старте и предстоящий полёт, четыре года, когда от ледяного космоса живую плоть отделяют только тонкие скорлупки металла. Аппарат-контролёр у изголовья тревожно запищал. Тронув монитор, Таня выбрала дозу успокоительного — разбираться с Катрин ей совсем не хотелось.
Из палаты она выбралась ближе к полуночи, честно надеясь, что в это время большая часть экипажа, включая Лагранж, мирно сопит в своих койках. И ошиблась — мадам врач делила соседний медотсек с командором Грином и о чём-то с ним бурно спорила. Из интереса Таня прислушалась — речь шла о Даймару, точнее о том, что Катрин со дня на день выпустит его из анабиозки. И имела она в виду безопасность — бедолага раскаялся, он и так достаточно наказан, а медицинских показаний к заморозке больше нет. Судить его будут на Земле. А свободных анабиозок осталась только одна. Или может быть вы, мистер Грин, прикажете вытащить одного из тяжёлых пациентов?! Что значит, если надо прикажете?! Ах, экипаж?! Дослушивать Таня не стала. Девушка с оглядкой прошла по пустым, тускло освещенным коридорам. Ей не хотелось ни с кем встречаться и объясняться. Мацумото жил в пятом отсеке, который раньше делил с Даймару и, скорее всего, был один. Таня постучалась в дверь, потом осторожно её тронула и вошла. Мацумото лежал в темной спальне.
— Таня-тян?
Таня услышала голос — знакомый и в то же время какой-то далёкий, протяжный.
— Да. Забежала поздравить тебя с медалью.
— Врёшь. Решила проверить, не собираюсь ли я сделать сэппуку, как мой сосед. Не собираюсь. По крайней мере, пока корабль не вернётся. Я знаю долг, поняла?!
От неожиданной обиды у Тани чуть не брызнули слезы — никогда раньше Мацумото не был с ней груб или резок.
— Я тебя обидела?
— Нет. Ты пришла.
— Мне уйти?
— Нет.
— Почему ты лежишь в темноте?
— Смотрю мультики.
— Ты?
— Да, я. Это легально. Безвредно. Позволяет не думать. Ни о чём не думать, понимаешь, ты, сумасшедшая русская?! Не думать, что предал друга, не думать, что потерял лицо, что не хочу больше жить, а надо — каждый день через это «не хочу» надо жить!
Мацумото раскашлялся и затих, Таня слушала, как он хрипло с присвистом дышит.
— Вот ты понимала, что мы будем лететь, четыре года лететь через смертный холод, мимо огромных звёзд. А потом вернёмся — и окажется, что некуда возвращаться?! За эти десять лет всё, понимаешь, всё изменится непоправимо. Мы прилетим чужими в чужую страну, Таня-тян! И никому — слышишь — никому не будем нужны с нашим космосом!
— Что ты несёшь, Мацумото?!
— Молчи. Иди сюда.
Неловко ступая в темноте, Таня приблизилась к койке Мацумото. От японца пахло горьким и кислым, нездоровьем и тоской. Он сильно обнял девушку, притянул к себе так, что ей стало трудно дышать. Таня неловко обхватила его за плечи и прилегла рядом. Японец был горячим как печка, его трясло.
— Парящих жаворонков выше
Я в небе отдохнуть присел -
На самом гребне перевала…
Понимаешь, Таня-тян — мы на самом гребне перевала так далеко, что и вообразить невозможно. Что я скажу, когда увижу Киото, если решусь когда-нибудь снова увидеть его? Иттэ кимасу, да?!
Мацумото перешёл на японский, и Таня перестала понимать его горячечное бормотание. Она чувствовала, что другу плохо и лекарство, которое он выбрал, не могло его исцелить. Повод для тоски не казался ей настолько серьёзным — ведь Даймару остался жив и раскаялся, и за время обратного пути наверняка сможет искупить вину. Пока человек жив, всегда можно что-то исправить. И Земля их дождётся, десять лет не полвека. «Всё будет хорошо!» как заведённая повторяла Таня и гладила японца по жёстким, мокрым от пота волосам, подстраивала дыхание такт-в-такт, обнимала, как обнимают наплакавшихся детей.
Потихоньку унялась дрожь в сведённых мышцах, измученное тело отяжелело и обмякло — Мацумото уснул, но и во сне он не выпускал Таню, притягивая к себе, стоило ей пошевелиться. Лежать на узкой и жесткой койке в неудобной позе вскоре стало тяжело, не получалось ни вывернуться, ни задремать. Таня терпела сколько могла, потом начала потихоньку ворочаться, надеясь выскользнуть из объятия и вернуться к себе. Она боялась, что, очнувшись, японец долго не простит ей собственную слабость. А насчёт «мультиков» придется поговорить с ним на трезвую голову, воззвать к разуму, в конце концов дать выговориться — не может быть, чтобы друг не смог справиться сам. Неуклюже повернувшись, Тане наконец удалось свалиться с койки, попутно задев выключатель. Вспыхнул свет.