Иногда друзьям удавалось незаметно пронести чекушку беленькой и тогда дело заканчивалось «северным сиянием». Продавщица Верка, хотя и ворчала на пацанов («Здесь вам не пивнушка, идите бухать на улицу!»), но больше для вида: спиртное таскали сюда все подряд и бороться с этим было совершенно бесполезно. «Пиво без водки — деньги на ветер», — повторяли за взрослыми алкашами старогородские подростки, подливая в пиво по «джус грамм» Столичной.
Северное сияние било по молодым мозгам, как молот в кузнечном цеху ТМК по раскаленной чушке, высекая разноцветные искры из осоловелых глаз. Кто-то валился с ног прямо под стол, кто-то успевал дойти до туалета, самые крепкие уходили на своих двоих ещё до приезда милиции. Верка пацанов жалела, но беспредел терпеть не могла: убирай потом за ними блевотину и прочий срам.
От неприятных воспоминаний у Сергея засосало под ложечкой: ему и самому приходилось просыпаться на деревянных нарах вытрезвителя совершенно голым, запутавшимся в рваной, с жёлтыми разводами, простыне. «На его месте должен был быть я», — вздохнув, мысленно произнес он про себя. Слава Богу, всё это в прошлом. Кандидат наук и вытрезвитель — субстанции онтологически несовместимые…
Погодите! Но разве все эти «чистилища» не закрыли в 90-е, чтобы «оборотни в погонах» честных граждан не обирали? Давно уже в каждом районе реабилитационные центры понастроили. Перебрал на корпоративе — не беспокойся, коллеги тебя в беде не оставят. Прилетят аки ангелы, на чистенькие носилочки уложат, в Мерседес занесут, и — вжих! Быстрее ветра примчат, в душике искупают, в светлы палаты да на белы простыни определят и капельницу поставят: спи родной. С утречка рубашку и брюки прогладят, туфли накремят, чаем целебным попотчуют, волшебную таблетку дадут, разве что слезу не пустят на прощанье.
Дорого? Так и что ж! Зато репутация не подмочена и здоровье — хоть заново Чунга-Чангу на столе отплясывай. Но это, конечно, если деньги есть. А если нет, то извиняйте-с — естественный отбор он и на хомо сапиенс распространяется…
Однако, надо спешить, трамвай ждать не станет. Да и гости — поскучают часок-другой и разбегутся по домам, некому будет молодому кандидату тосты провозглашать и осанну петь.
Сергей поднялся вверх по улице и завернул в знакомый до боли квартал. Вот он, родной Тру-ля-ля! Облезлые бледно-желтые и серые стены трёх— и пятиэтажных домов с миниатюрными балконами прячутся за уродливо остриженными тополями; четырехскатные шиферные крыши с полуразрушенными дымоходами, утыканы крестами и ромбами телевизионных антенн; детская площадка из отходов черной металлургии, будто предназначенная для нанесения ушибов и увечий; на краю площадки мокнут под дождем деревянные скамейки и покрытый толстой резиной стол для «забивания козла», а у проржавевших мусорных бачков пасутся бродячие псы с большими грустными глазами. В центре, как апофеоз серости и безвкусия, — трансформаторная будка, превращенная подростками в наглядное пособие по сексуальному просвещению.
Сергей стоял у обитых жестью дверей подъезда, и с грустью смотрел на окна на втором этаже панельной пятиэтажки. Там на пятидесяти квадратах брежневской трешки прошли его беспутные детство и юность. Интересно, столько лет минуло, а рамы всё те же. И шторы вроде такие же. И вообще, где пластиковые окна? Должны же были хоть одно на весь квартал поставить. А может это из-за аварии?
Лет десять назад в начале декабря ударили люты морозы; один за другим взорвались котлы на ГРЭС и Старый город погрузился в холод и мрак. Народ выживал, как мог: ютились на кухнях, согреваясь буржуйками и газовыми горелками. Много в ту зиму в Старом городе стариков поумирало: одни замерзли, другие угорели, третьи — просто не выдержали этого ада. Хотели уже было эвакуацию провести, но куда? Это же целый город, с несколькими районами и коммунальными службами! Хорошо к Новому году один котел запустили кое-как, полегче стало. Но где гарантия, что опять что-нибудь подобное не случится? Вот и живёт народ, как на пороховой бочке, — тут не до пластика и прочих прелестей цивилизации.
Протарахтевший мимо старый Опель едва не забрызгал Сергея грязью, провалившись в колдобину на асфальте. Лет двадцать назад он такое не спустил бы, и обязательно крикнул вслед: «Старый хрыч! Фриц недобитый!». Но того хрыча, — деда Арнольда, пленного немецкого офицера, после окончания срока оставшегося жить в Союзе, — уже и в помине нет. И Сергей знал это наверное — сам выносил гроб с телом покойника из подъезда.