Под тяжестью постоянных забот о бригадных виноградниках отец то и дело запрокидывал голову и с тревогою всматривался в небеса. Изучал тучи, стараясь загодя распознать, какая из них несет лишь дождь, а какая — с градом. Если туча кромешно черна, а над нею клубится что-то зловеще-белое, напоминающее снежные вершины гор, то так и знай: через минуту-другую на землю низвергнется град, в шуме дождя выделится дробный частый стук, будто сами боги рассердились на грешную землю и обстреливают ее из сотен пулеметов.
Со временем отец научился безошибочно определять, какая из надвигающихся туч беременна градом. Если видел такую, то не покидал виноградника, словно мот отвратить как-то от него беду, заслонить своим телом. Оставался на плантации и в воскресенье, не торопился на стадион, чтобы выяснить, какая из футбольных команд выиграла матч и кто победил в вольной борьбе, кому достанется в качестве приза баран — последнее отца интересовало больше всего. В погожие дни его никто не удержал бы ни в поле, ни дома: бежал на стадион, как легкомысленный юноша. При этом торопил и меня, чтоб не опоздать и по возможности занять лучшие места. Трибун не было, и опоздавший мог оказаться далеко от арены, где шло сражение. Ему, опоздавшему, оставалось только созерцать спины впереди стоящих, вставать на цыпочки, вертеть головой, отыскивая просвет в живой этой стене.
Призовой баран почти всегда доставался Илие Унгуряну. И немудрено: кто же мог сокрушить такого верзилу? Ведь он, сердешный, не может подобрать по росту ни одежды, ни обуви даже в магазине, который и открыт-то для таких вот добрых мо-лодцев в Кишиневе и наречен соответственно: "Богатырь". Когда, готовясь к схватке, Илие Унгуряну раздевался и выходил на круг, нельзя было оторвать глаз от него: на груди, на спине, на плечах и руках мускулы могуче шевелились и играли, как тугие узлы на корабельных канатах. Женщины, чтобы скрыть зависть, давали волю злым своим языкам — кричали Мариуце, жене Илие:
— Эй, Мариуца!" И ты не боишься жить с этим медведем?! Он, милая, придавит! Ха-ха-ха! Убегай от него, покуда не задушил!
— Не задушит! Он у меня ласковый! — отвечала Мариуца, смеясь, не забывая придерживать своих дочек за флотские воротнички, чтоб не убежали на площадку и не помешали отцу в его борьбе. Если б сама она и захотела, то сверкающие счастьем глаза ее не позволили б скрыть того, с каким удовольствием глядела она сейчас на своего красавца мужа, этого будто вылитого из бронзы атлета.
Илие выходил на арену первым и, поигрывая могучей мускулатурой, как бы говорил: "Ну, кто тут самый храбрый? — Выходи на ковер. Жду!" Но охотников было — негусто. Парни толпились, подталкивали друг друга, подзадоривали: "А ну, давай, давай!" Нерешительно раздевался лишь какой-нибудь один, да и то с видом обреченного.
Георге Негарэ, подталкивая отца в бок, говорил ему:
— Эх, капитан Костя! Сбросить бы мне десятка два-три годков, я б показал этому хвастунишке Илие!." Помнишь, чай, как я подымал одною рукою две винтовки за концы стволов? И не всей рукой, а только двумя пальцами.
Георге Негарэ говорил сущую правду. Во всей Кукоаре лишь несколько человек могли поднять винтовку, ухватившись за конец ствола, а Негарэ поднимал две, и действительно лишь двумя пальцами. Теперь он приходил на стадион и, кажется, более, чем другие, любовался игрою Унгуряновой мускулатуры. В этот раз он пришел с женою и дочерьми и с грустью человека, у которого молодость осталась где-то далеко позади, смотрел на предохранительные соломенные маты, матрацы и ковры. Да, постарел Георге Негарэ. Печально и нежно глядел он на ребятишек, которые сновали в толпе, кувыркались на травке; какие-то из них уже вцепились, начали борьбу раньше взрослых: а один, сделав сальто-мортале, перепрыгнул через соломенные маты.
Разумеется, на озорников покрикивали, прогоняли их с арены, чтоб не мешали настоящим борцам. Строгий судья (а им был сам председатель сельсовета) носился по стадиону и беспрерывно дудел в свою дудку, отгонял маленьких дьяволят прежде всего от барана: ведь овцы в винодельческом совхозе-заводе тоже становились редкостью, потому-то ребятишки и липли к этому живому кубку, к барану, значит. Один совал ему пучок свежей травы, другой — ку-, сочек хлеба, третий — конфетку, и каждый норовил погладить по шерстке на спине, потрогать мордочку, всяк ласкал как мог. Баран покорно ждал своей участи и был, конечно, грустен; в эту минуту он чем-то напоминал стоявшего неподалеку Георге Негарэ. От жары, от овечьей ли печали, но глаза барана слезились. Что ждет его впереди? Как распорядится его судьбой победитель?..