Между тем папа разглядывал разряженного Заврю.
— Кстати, мама! — сказал он бабушке. — Мечы за три года так и не дошила брюки и куртку, а этого зверюгу за полдня разодела. Мне ты уже год обещаешь беляши нажарить, а его импортным сыром из тюбика потчуешь.
— Не узнаю тебя, — сказала отцу, посмеиваясь, бабушка. — Кажется, и ты не последний кусок хлеба доедаешь, не последние штаны донашиваешь Стыдно такому умному человеку на такие пустяки внимание обращать Лучше скажи, какого оно роду племени? — ткнула она, не глядя, пальцем в Заврю.
— Кто бы оно ни было, — сказал обиженно папа, — по- моему, не к чему было его наряжать в штаны.
— А если ему холодно? — сказал дрожащим голосом Ивасик.
— Ничего, пусть закаляется,— буркнул папа.
— Пусть развивается! — закончили за него хором дети.
УЧЕНЫЕ РАЗГОВОРЫ
Это было похоже на то, как если бы запершиеся в доме готовились к приходу бандитов: вооружались, устраивали тайники и заграждения, наконец приготовились, открыли дверь — а никто и не собирался нападать. Дети прятали Зав- рю, свистели, чтобы скрыть его свист, врали, чтобы накормить его втайне от взрослых, а мама и папа, оказалось, его уже видели. «Этот ящер из Глебова кружка» — называли они его, ничем не выделяя из других юннатовских питомцев. Глеб даже усомнился в папиной образованности и развитии. Ведь вот он, Глеб, каких только книг не смотрел за это время: и Большую Советскую Энциклопедию, и «Жизнь животных» в шести томах, и «Жизнь человека», и «Палеонтологию», и «Детскую энциклопедию», и энциклопедию «Радость познания» в четырех томах, и многое-многое другое, и ни одного животного, подобного Завре, не обнаружил в десятках просмотренных книг. Конечно, больше всего походил Завря на кого-нибудыиз древних динозавров: на цератозавра, антроде- муса, стегбцеруса, протоцератопса, тарбозавра, дромицейоми- ма, стегозавра да и на других. Не зря они его и назвали Зав- рей. И в то же время он был отличен от всех них. Он был похож на них, как человек на кенгуру. А папа не видел, не хотел или не мог видеть необычности, поразительности Заври! Глеб терялся в догадках, кто же все-таки Завря, а папа считал его обычным, разве что безобразным зверюшкой
Однажды в гости к папе пришел Густав Иванович Густодым — самый умный человек в городе, как называл его папа. Если у вас не складывался кроссворд из-за двух-трех редкостных, малоизвестных слов, если вы тщетно искали в словарях нужное слово или правильное произношение, если вы забыли автора и название книги, из которой и помнили-то всего несколько фраз, если заходил спор на какую-нибудь научную тему или было непонятно какое-нибудь научное открытие или замысловатая гипотеза — именно он, Густодым Густав Иванович, называл нужное слово, автора и наименование, разрешал спор, объяснял открытие и трактовал гипотезу. Он знал чуть ли не все о сверхпроводимости, о ресурсах земли и прогнозе погоды, о кристаллах и земном магнетизме, о цивилизациях и световых волнах, о каменном веке и бытовой технике, об автомагистралях и бактериях, о растительном и животном мире. И вот, как бы между прочим, Глеб ввел в столовую, где сидели папа и Густав Иванович, Заврю. При этом Завря с трудом сдерживался, чтобы не бежать, как он привык, взмахивая ручками, на цыпочках, чуть наклонившись вперед, так что три его горбика были, как три вершины на горном хребте — одна ниже другой. Глеб чуть не опоздал со своим показом, потому что на углу стола меж папой и Густавом Ивановичем уже стояла шахматная доска и папа протягивал Густо- дыму руки с зажатыми в них пешками — для выбора,
— Мой ход, — сказал Густав Иванович, вытянувший белую пешку, и оглядел поле шахматного боя.
Легкий посвист Заври привлек папино внимание.
— Полюбуйся, Густав, на Глебова уродца, — сказал он, указывая на сына и Заврю.
— Любопытно, любопытно, — промямлил Густав Иванович, однако оглянулся не раньше, чем двинул вперед пешку. Неужели какие-то деревянные фигурки были для него интереснее невиданного Заври?
К счастью, папа не торопился сделать свой ход. Конечно, его интересовал не Завря, а любимый сын Глеб, но именно Завря давал возможность папе поговорить о Глебе.
— Должен тебе сказать, Густав, — молвил папа, притворно водя рукой над фигурами,— натуралист растет! — Он кивнул на Глеба.— Наискользейшая, холодная, как мертвец, живо-
тина, какая-то метровая ящерица, черт возьми,— на этот раз папа кивнул на Заврю,— не вызывает у Глеба ни малейшего отвращения, ничего, кроме любознательности.
Бабушка Нина, проходившая мимо, фыркнула:
— Ничего себе, похвала!