Но Глеб обиделся.
— Завря теплокровный, — сказал он насупившись. — И скользкий, папа, не больше, чем ты.
Замысловато перебирая пальцами над доской, словно заранее примеряя возможные комбинации, Густодым невпопад сказал:
— Молодец, Глеб! — И вопросительно посмотрел на папу: что же тот не делает свой ход?
К счастью, папа не хотел так быстро возвращаться к шахматной доске.
— Густав, — сказал он,— обрати внимание на эти три горба и теменной глаз.
— Ммм, любопытный атавизм, иначе говоря, реверсия, — сказал Густав Иванович, обратив наконец просвещенный свой взгляд на покачивающегося перед ним Заврю. — Реверсия — тебе понятен этот термин, дорогой мой натуралист Глеб? Атавизм, реверсия — появление у некоторых организмов признаков, характерных для их далеких предков. Откуда же вы взяли, молодой человек, сей любопытный экземпляр?
— Из кружка, — ответил папа.
— Из камня, — перебил его Глеб.
— То есть ты хочешь сказать, дорогой мой Глеб, это произведение искусства, ваших умелых рук? — сам рассмеялся своей шутке Густодым.
— Да нет же, — заторопился с ответом Глеб, каждую секунду боясь, не открывает ли он слишком много, но в то же время достаточно ли он раскрывает, чтобы многоученый Густав Иванович мог объяснить самому Глебу, с каким таким чудом-юдом они столкнулись. — В море, понимаете, был камень, а в камне яйцо...
— А в яйце Зверь Горыныч! Остроумно, мой друг, но сказок в жизни не бывает.
— Но я не выдумываю, Густав Иванович. Правда — в море! Правда — камень! Правда — яйцо!
— Нет-нет, я не смеюсь, я верю, морские черепахи в самом деле откладывают яйца.
— Но это не черепаха, уж никак не черепаха!
— Ну, черепахи тоже бывают разные. Черепаху матамата не спутаешь, знаешь ли, с галапагосской, а каймановую с горбатой.
В немом изумлении смотрел Глеб на уважаемого Густодыма: как бы ни отличались друг от друга двести десять видов современных черепах, однако, как было известно даже Глебу, не было среди них ни одной, лишенной панциря. А ведь у Заври панциря не было. Глядя на обескураженного Глеба, Густодым рассмеялся — но вполне ли искренне?
— Итак, ты твердо знаешь, что это не черепаха, — уже неплохо!
— Не черепаха, конечно. Но кто же? — простодушно спросил Глеб.
— Молодой человек устраивает мне экзамен. Ну что же. Попытаемся угадать, а заодно проверить и натуралистическую сметку молодого человека. Итак, дитя варана?
— Ну что вы?! — оживился Глеб. — Хотя бы на хвост посмотрите! А язык? — Он довольно бесцеремонно разинул Завре рот, так что тот попятился и больно толкнул Глеба хвостом.
— Впрочем, я подзабыл, — сказал Густав Иванович, поглядывая то на шахматную доску, то на Заврю. — Геккон? Зублефар?
Глеб задумчиво помотал головой — его несколько удивляли безответственные заявления «самого умного в городе человека».
— Игуана? Агама? — продолжал уже нервно Густав Иванович.
— Густав Иванович, я не устраиваю вам экзамена, мы сами не знаем, — признался Глеб.
Это, видимо, успокоило гостя.
— Не ломай голову, мой юный друг, — сказал он уже другим, легким и уверенным голосом. — И не провоцируй меня на
поиски ответа там, где ответ ясен с самого начала. Знаешь такие детские задачки: «Что кушал слон, когда пришел на- поле-он?» Или «Пять шагов вперед, шесть шагов назад, как звали отца Марии Алексеевны?» Ясно? А теперь вспомни, что сказал твой отец, когда ты вошел с этим зверушкой в комнату?
— «Уродец»?
— У-род! Урод — знаешь ли ты, что это такое? Цитирую. На память. По Далю. «Урод — телесно искаженный, безобразный, нелепый». Запомни: ис-ка-женный! По академическому словарю: «Уродливый — имеющий отклонения в своем развитии, строении*. От-кло-не-ния! Говоря научным языком, ваше чудище — мутант, особь с внезапно возникшими наследственными изменениями.
— Однак о же, дорогой Густав, именно мутанты дают новые виды на эволюционном древе жизни! — вмешался для поддержания разговора папа.
— Да, одна удачная мутация на миллион неудачных. Именно одна на миллион, а то и на миллиарды мутаций дает удачный поворот. Все остальные губительны. Иначе бы мы не боялись повышенной радиации, способствующей мутациям. Но я продолжаю свою мысль, друг мой Глеб. Представь, что к тебе привели двухголовую собаку и просят определить, что это за класс, отряд, семейство. Ты говоришь... правильно, маммалиа, то есть млекопитающее, подкласс — териа, то есть звери, отряд — стыдно, друг Глеб, не помнить — карнивора, то есть хищные, и, наконец, семейство — канидэ, то есть собачьи, вид — канис, -собака. А тебе возражают: разве собаки двухголовы? Двухголовая собака остается, однако, собакой. Ее уродство не делает ее новым видом. В средние века в Европе над такой собакой был бы произведен суд, и уродку казнили бы сожжением на костре как нарушившую божественные установления. То же сделали бы, друг Глеб, в средние века и с твоим питомцем.