Из соседней комнаты выскочил Ивасик и бросился к брату, отнимая у него Заврю. А Густав Иванович продолжал как ни в чем не бывало:
— Зато в Китае над вашим уродцем никакого громкого суда даже и устраивать не стали бы, ни в чем бы его не обвинили, он просто бы тихо исчез,— Густав Иванович сделал жест по шее и вверх,— как оскорбляющий глаз человека, который ценит в мире прежде всего гармонию и прекрасное.
Ивасик, глянув с отвращением на Густодыма, исчез с Заврей в соседней комнате, а Глеб рискнул возразить:
— Но...— сказал он.— Но, Густав Иванович, когда Мендель открыл законы наследственности, исследуя горох, то профессор Нагель как раз исключением и уродством счел данные по гороху. А если бы не счел исключением, законы наследования признаков открыты были бы на полвека раньше!
Папа гордо выпрямился — он был доволен эрудицией сына. Но Густаву Ивановичу, видимо, наскучил этот разговор, а может быть, ему просто нечего было сказать. Он только поправил Глеба:
— Не Нэгель, а Нэгели! — И повертев в пальцах фигуру, заметил: — Н-да, шахматы пора бы и новые купить. Твой ход, дражайший!
И папа подчинился, подвинул фигуру. Глеб вошел в комнату, где, оскорбленный за друга Заврю, бормотал со слезами на глазах Ивасик:
— Урод! Сам ты урод густодымный!
— Ничего,— сказал Глеб. — Я ему показал! — И прибавил задумчиво: — Может, Густав Иванович слишком много знает, чтобы понять нашего Заврю — кто он и откуда взялся.
СПРОСИ ЕГО
Это Глеба интересовал вопрос, кто такой Завря и откуда взялся. Для Ивасика такого вопроса не было. Кто такой Завря? Да Завря же! Как Глеб — Глеб, а Лиля — Лиля. Откуда Завря взялся? Да из молнии же, конечно! Ивасика только интересовало, почему из молнии получаются такие разные вещи: и ветки с листиками, и камень, из которого потом вылу- пилоя Завря.
Главное же, что занимало Ивасика,— как бы кто не обидел его любимца. В школе Ивасик вообще сидел как на иголках — ведь Завря без него оставался несколько часов, мало ли что может случиться за это время! Конечно, бабушка Нина приглядывала за Ивасикиным любимцем. Л вернее, Завря и сам не отходил от Нины, таскал ей тапки, подавал что нужно по хозяйству, и это тоже Ивасику трудно было сносить, потому что он хотел быть самым главным и любимым существом для Заври.
Они даже играли, честное слово, бабушка Нина и Завря. Нина идет со стопкой тарелок, Завря выныривает из-за двери, хватает Нину за ноги, сам же подхватывает и тарелки, и бабушку, а она, вместо того чтобы рассердиться, только пальцем стучит по лбу — мол, дуралей и есть дуралей.
— Ну, погоди, заяц! — говорит она. — Ну, погоди, я тебя подловлю!
И в самом деле, «подловила». Завря шел как будто бы и далеко от нее, и Нина на него не смотрела, как вдруг Завря полетел кувырком — оказывается, Нина подцепила его сзади за ногу шваброй. Завря свистит и бабушка хохочет, а Ивасик сердится:
— Что стар, что мал, — ворчит он. — Плохо ведешь себя, мой дорогой, — пеняет он Завре. — Придется с тобой не разговаривать. Полчаса.
Завря вдруг вцепился своими ручками в Ивасика и засвистел, защелкал, зашипел и забулькал.
— Просит прощения, — сообщил Ивасик. — Говорит, больше не будет.
— А, по-моему, он говорит: «Оставьте меня в покое», — засмеялась Лиля.
— Ну хорошо,— сказал Ивасик Завре. — Только больше так не балуйся.
— Подожди, — вмешался Глеб. — Он-то тебя понимает, это так. А ты что, в самом деле знаешь, что он хочет сказать?
— Он не «хочет сказать» — он говорит.
— Он-то говорит, да ты-то не понимаешь,— вмешался Вова.
Ивасик пожал плечами.
Глеб смотрел пытливо на Ивасика, а Лиля — на Заврю.
— Кушать! — хлопнула бабушка в ладоши.
И первым за стол полез Завря. Он получил свои тюбики с первым, вторым и третьим, но время от времени, отрываясь от тюбика, свистел, шипел и щелкал.
— Что он говорит? — строго вопрошал Ивасика Глеб.
— «Вкусный суп», — переводил Ивасик.
— Да выдумывает он всё! — кричал ревниво Вова.— Я тоже так могу переводить.
— Переводи, — пожал плечами Ивасик.
А Глеб приказал тоном старшего брата:
— Переводи ты, Вова!
— Завря говорит, суп слишком густой в тюбике! — придумал Вова.