— А дельфины?
— Нет, если ум довольствуется тем, что есть, и только приспосабливается, а не познает и творит, это не разум.
— Так кто же Завря?
— Не знаю.
— Пусть он будет человек, — сказал примирительно Ивасик.
— Людей и так хватает, а вот Завря один-единственный, уникальный.
—- Очень ему это нужно!
— Ну, до чего ограниченные! Ничего им не надо. А вот Завря вырастет и спросит вас!
Пусть Завря единственный-разъединственный, — вмешалась в разговор Лиля.— Но прежде всего он жи-вой. Если он не будет жить полнокровной жизнью, что же, будет он развиваться, скажи, Глеб? Он будет, как музейный экспонат. Что вы все — о науке, о человечестве? А Завре — жить.
— Конечно, он должен зарабатывать, — вроде как согласился Вова.
— Ты-то зарабатываешь?
— Я ребенок.
— И он ребенок!
— Дело не в заработке!
— Глеб, — сказала проникновенно Лиля,— если ты будешь держать Заврю взаперти, ты же ни-че-го не узнаешь.
И держали взаперти, и не держали взаперти — все равно никто ничего о Завре не знает. Уж на что Густав Иванович...
— Но Сергеев — не Густав Иванович и не наш папа. Сергеев — он же все о зверях должен знать. Даже эту, как ее, зоопсихологию. Когда он увидит, какой он, наш Завря, уж он и в Академию наук, и куда угодно обратится. Он же специалист по зверям.
— Завря не зверь.
— Ну все равно.
— А как ему, все рассказать, что ли, Сергееву?
— Не поверит!
Нет, сначала сделать представление, а потом объяснить!
— Уже всё решили? — подал голос Ивасик.— А вот мы с Заврей еще Не решили!
— А ты спрашивал? А ты спрашивал у Заври?
— Спрашивал!
— Ничего ты не спрашивал — мы бы видели. Спрашивай, чтобы мы слышали!
— Пожалуйста! Завря, слушай меня внимательно!
Впрочем, Завря и до этого слушал внимательно. Никто на
него не смотрел во время спора. Но он то смотрел во все глаза, во все свои три глаза, складки на нем двигались, как на лошади, которую донимают слепни.
— Завря! — продолжал Ивасик. — Ты хочешь рядом во всякими зверями лазить по ступенькам, прыгать через огонь, бегать в трусиках по кругу, не спать по вечерам, слушаться дрессировщиков и смешить всякого, кто заплатит рубль?
Ивасику казалось, что он нарисовал ужасную картину. Но Завря зашипел и щелкнул, и даже Вова понял, что он сказал «хочу».
— Ну, ваше дело, — сказал Ивасик. — Делайте что хотите! Я умываю руки.
КАКИЕ РАЗНЫЕ ЛЮДИ
Но это только так говорилось: «умываю руки». В действительности, наоборот, Ивасик так расстроился, что не только умываться, даже зубы на ночь чистить не стал. И плакал в темноте. Завря, который, похоже, видел и в темноте, ничего понять не мог. До сих пор он наблюдал только того, плачущего на улице мальчика, но так и не понял, что тот делает и почему. Потому что Завря не плакал и плакать не умел. Потому что Глеб, Лиля, Ивасик и Вова тоже никогда не плакали при нем. А теперь непонятным образом вел себя в постели его любимый, ненаглядный Ивасик. Ивасик старался плакать неслышно, но сморкаться-то все равно приходилось. И по тому, как тихо лежали в темноте остальные, похоже было, что никто из них тоже не спит.
Наутро Ивасик был такой распухший и красноглазый, что мама сочла его больным и не пустила в школу. Все остальные мрачно молчали. Так и ушли в школу. А когда вернулись из школы, Завря рассвистелся, расщелкался. Ивасик прятал глаза.
— Ну что ж, переведи,— сказал ему Глеб.
— А что тут переводить? — сказала Лиля.— Все и без перевода ясно. Завря не хочет огорчать мамочку-Ивасика и в цирке выступать не будет.
— Эх, ты, бррат! — сказал Ивасику Вова.
По Ивасик не раскаялся.
Напрасно Завря выделывал всякие смешные штуки — в доме было необычайно тихо. Каждый вроде бы занимался своим делом. Подошло время обычных прогулок, но все будто забыли об этом. Лиля собралась и ушла куда-то. Вова отправился в магазин за продуктами. Глеб, наверное, и в самом деле увлекся научной книгой. Ивасик страдал вместе с Заврей и больше, чем Завря, но идти гулять с Заврей без братьев и сестры боялся.
Наступил следующий день. Мама опять оставила Ивасика дома, потому что, хотя у него и была нормальная температура, но он был, как сказала мама, что-то не в своей тарелке.
Ивасик пытался мужественно преодолеть тоску и растерянность, взялся играть с Заврей, но не зря у Заври были три глаза, а возможно, и три мозга — он тоже понимал, что Ивасик «не в своей тарелке». Игры не получилось. Все равно Ивасик решил держаться и ничего не бояться и все делать так, словно на него не обиделись сестра и братья: не для себя же он старался, а для Заври! Не хотят все вместе гулять — пусть, он сам с Заврей пойдет.