Её родители были не богатыми помещиками. Во время революции крестьяне их жестоко убили и Мария ещё совсем маленькой осталось сиротой. В Петербурге у Марии жила тетка, бывшая фрейлина последней императрицы. Тётку не понятно почему не тронули и она забрала Марию к себе в Петербург. В семь лет тетка отдала Марию в Петроградское хореографическое училище. Мария была способная ученица, но началась война, блокада и Мария с теткой эвакуировались в глубь России.
Когда закончилась война Мария была уже взрослая девочка. Заниматься балетом было поздно. Кроме танцев, балета у Марии никаких привязанностей и способностей не было и она пошла на курсы машинисток. После курсов Мария устроилась машинисткой в райком партии на Невском проспекте. С утра до вечера Мария стучала на машинке. Это были скучные доклады партийных работников. И только одно радовало глаз Марии: из окна она видела коней скульптора Клода на Аничковом мосту и чуть наискосок на Невском Аничкин дворец.
Проходили дни, месяцы, годы. Мария каждый день стучала на машинке. Валентин ходил на нелюбимую службу в советской школе, где на стенах висели портреты с ненавистными рожами советских вождей. Дома ждала его заботливая еврейская жена Софа с принесенными из столовой деликатесами и вкусным, горячим обедом. И раз в неделю он бегал к Марии на Лиговку. Каждый раз сердце его замирало, когда он взбегал по лестнице на второй этаж доходного дома, нажимал кнопочку звонка и слышал приближающийся мягкие шаги Марии. Но однажды Мария сказала Вале, что она беременна и будет рожать ребёнка хочет он этого или не хочет. Валентин был в растерянности. А дома ждала его жена с другим сюрпризом. Было начало семидесятых — начало еврейской эмиграции из советского союза в страну обетованную Израиль. И вот Софа предложила мужу своему, князю Валентину Туманову, эмигрировать в Израиль. В те годы для того, чтобы эмигрировать требовался вызов из Израиля. Софа Вале этого не говорила, но у неё уже был вызов на двоих. У князя шла голова кругом. Как ему хотелось вырваться из этой ужасной страны! Но Мария? Как оставить Марию да ещё в таком положении? Голова шла кругом. Он уедет, устроится а потом вызовет Марию. Он будет посылать ей от туда деньги и через какое-то время вызовет Марию с ребёнком. Перед отъездом Валентин в последний раз поднялся на второй этаж, нажал на кнопочку звонка, услышал приближающиеся нежные шаги Марии… Последняя встреча длилась не долго. Они молчали. В конце Валентин сказал, что никогда не забудет её и ребёнка.
Эмиграция штука не лёгкая. Да Валентин прекрасно знал английский язык. Но В Америке (куда супруги поехали вместо Израиля) все говорят по-английски. Работу, которую Валентину удалось найти, была работа швейцара в богатом доме в центре Манхеттена. Жильцы дома звали его Кынязь Валя. Американцы не могли правильно произнести Князь и говорили Кынязь. Зарплата, чаевые… и делов-то открыть дверь парадной для жильцов дома, посвистеть в свисток, висевший у него на груди, и подозвать такси. Подъезжает такси, открываешь дверь и, усадив клиентов, получаешь щедрые чаевые. А в праздники получаешь ещё больше. Можно было бы, конечно, устроится учителем истории в школу. Для начала помощником учителя, потом сдать экзамен и работать учителем. Но денег-то меньше, а забот больше. Вот и стоит он, Кынязь Валя, высокий, широкоплечий, бородатый, в шинели швейцара у красивых дверей стеклянного Манхэттенского дома.
Нью Йорк, Нью Йорк
Сапожник Яков Шарф чинил обувь и думал о Боге. Яков сидел на низеньком табурете, сгорбившись, у окна в кухне. Окно выходило в небольшой дворик, по которому бегали куры. Этот угол в кухне служил Якову сапожной мастерской. У Якова, человека уже не молодого, но и не очень старого, была аккуратно подстриженная седая бородка клинышком, а голову покрывала чёрная ермолка. На плите в противоположном углу от Якова в кастрюлях что-то варилось и булькало. Запахи кухни смешивались с запахами сапожного клея и кожи. Дверь открылась и в дом вошла жена Якова Хана. Она поцеловала мезузу, прикрепленную к косяку двери, и прошла к плите. Хана старая женщина, седая и в очках, загромыхала кастрюлями.
У Якова и Ханы было два сына: старший Иосиф и младший Арон. Других детей им Бог не дал. Старший сын Иосиф уехал в Ленинград учиться, а выучившись остался в Ленинграде навсегда. Младший сын Арон по молодости лет жил с родителями. Яков с женой тоже собирались переехать в Ленинград, но всё откладывали. Здесь, в местечке в Белоруссии, в маленьком провинциальном городке, где жили евреи, литовцы, поляки, русские, белорусы у Якова был свой маленький сапожный гешефт, дом, куры, корова, огород. В этом маленьком городке Якова знали все, и он Яков знал всех. Младший сын Якова Арон, застенчивый и молчаливый парнишка, закончил школу-семилетку и не мог решить, что же ему делать дальше. Но отец его Яков не хотел, чтобы сын болтался без дела. Был у Якова в городе хороший знакомый Хасин, заведующий в городе продовольственным магазином. Хасин чинил у Якова обувь. Яков поговорил с Хасиным. Возьми сына на какую угодно работу. Нечего ему болтаться без дела. Одноглазый Хасин, жизнерадостный толстяк, всегда в дорогом, хорошо пошитом костюме, вечно с папиросой в углу рта, согласился.