— Ладно. Подумаю. Возьму его, пожалуй, рабочим к себе на склад.
Склад находился в подвале магазина и состоял из нескольких кладовых. В одной кладовой хранились мясные туши, в другой молоко, сыр, масло, сметана. Хлеб находился в отдельной комнате в металлическом шкафу. Ящики с картошкой, свёклой, луком, бочки с селёдкой, квашеной капустой стояли в отдельной кладовой, мешки с крупой и мукой в другой. Была ещё одна кладовая, где хранились ящики с бутылками вина, водки и минеральной воды. Степаныч, заведующий складом, маленький старичок, прихрамывающий, показывал Арону кладовые и объяснял, что ему нужно делать.
— Приходят машины с товаром. Надо разгрузить. Развести по кладовым. Потом сиди, отдыхай. Приходят продавцы за товаром — надо взвесить, отпустить товар. Потом сиди, отдыхай. Когда взвешиваешь овощи, фрукты надо недовешивать на усушку 100 грамм на ящик. Понял? Научишься.
Степаныч и зимой и летом носил на голове облезлую, лоснящуюся кошачьего меха шапку. На нём был белый, грязный фартук и обут он был в грубые рабочие ботинки. Степаныч время от времени снимал головной убор и вытирал вспотевшую лысину какой-то тряпицей, вытащенной из кармана потрёпанных брюк. В конце дня в кладовую спустился Хасин. Улыбка на лице. Папироска в углу рта. Большой, набухший живот.
— Степаныч, приготовь-ка мне пакет. Вызывают в горком. Как всегда. Рыбки, икорки… Ну, ты знаешь.
Арон находился рядом. Хасин обратился к нему.
— Ну, как работается, молодой человек?
Арон молчал.
— В жизни нужно уметь мычать, — сказал Хасин, растягивая каждое слово и он похлопал Арона по плечу.
Во время перерывов, когда вся работа на складе была сделана, Арон и Степаныч сидели на ящиках с овощами и Степаныч рассказывал Арону о своей службе во время первой мировой. О том, как он ходил в разведку и был тяжело ранен, лежал в госпитале и его списали — освободили от службы в царской армии. О своей любви к замужней бабе.
Арон все-таки надумал поступить в техникум и начал готовиться к экзамену. Но готовился зря. Началась война. В начале июля сорок первого немцы вошли в город. Весёлые и усталые они распевали песни, купались в протекающей через город реке и заигрывали со встречными женщинами. Образовывая гетто, власти города выделили евреям несколько улиц. В небольшом доме Якова Шарфа поселилось десять еврейских семей. Яков был хорошим сапожником, и это продлило ему и его семье жизнь. Немецкие офицеры очень заботились о красоте своих сапог, а сапоги эти время от времени требовалось чинить, и Яков оказался нужным человеком.
Наступила зима, февраль 1942 года. Стояли трескучие морозы. Приказ из Германии требовал ликвидации гетто. Ликвидации шла полным ходом уже несколько дней. С утра гетто было окружено жандармерией, эсэсовцами и полицией. Усиленный отряд полицаев на крытых брезентом грузовиках вывозил евреев куда-то за город. Им говорили: едете работать на новый объект. Обратно никого не привозили.
Рассвело. Послышался рёв приближающихся автомобилей. Лай собак. Стук сапог в дверь. Яков открыл дверь. На пороге стоял знакомый ему полицай Феликс. Отец Феликса чинил у Якова обувь. Рядом с Феликсом немец в форме войск СС держал список людей, проживающих в этом доме.
Сиренево-розовый рассвет окрашивал края зимнего февральского неба, обещая солнечный день. Стояли трескучие морозы и не верилось, что весна уже не за горами. Феликсу Янушкевичу не хотелось выходить наружу из хорошо протопленного двухэтажного кирпичного здания, покрытого выцветшей тёмно-розовой краской, где расположился отряд по борьбе с партизанами и евреями. Феликс, не высокий и широкий в плечах парень, имел грубые, неправильные черты лица. Феликса ожидал тяжёлый рабочий день. Предстояло уничтожить много евреев. Не все жиды без сопротивления шли на смерть. Некоторые сопротивлялись, не хотели идти в грузовики, готовые для погрузки. Кое-кто пытался убежать. Это был уже второй день такой тяжёлой работы. Не зря же им деньги платят, хорошо кормят, одевают, обувают. Нутро Феликсa приятно грел выпитый им крепкий чай с сахаром вприкуску. На языке ещё чувствовался привкус белого с розовыми прослойками посоленного сала положенного на ломоть чёрного хлеба. Жить можно! Феликс полез в боковой карман шинели и достал пачку крепких немецких сигарет. Он вытащил сигаретку, прикурил и сладко затянулся. Ух, хорошо! На улице пальцы обожгло порывом ледяного ветра. Пришлось натянуть рукавицы. У здания стояли наготове, с работающими двигателями, несколько крытых брезентом машин. В автомобиле, на который вскарабкался Феликс, уже сидели люди в такой же, как и у Феликса, форме с белыми повязками с надписью «Polizei». Машина тронулась.