В зимний тихий вечер Феликс и Рубилник отдыхали в казарме. Народа в казарме было мало, большинство полицаев патрулировало территорию. Накануне была проведена очень удачная операция по ликвидации партизанского отряда. Удалось убить командира отряда и много рядовых партизан, захватить оружие и продовольственные запасы.
В казарму вошел Соколовский. В руках у него была большая, зеленоватая бутылка с мутным самогоном.
— Ну, кто желает партизанского самогончика? Подходи.
Феликс и Рубильник подошли со своими кружками.
Началась пьянка. Когда бутылка закончилась, Феликс предложил Соколовскому продолжить в доме у своего отца Николая. Николай знал о планах сына и одобрял решение Феликса. Он понимал, что и ему нужно уходить к партизанам. В доме отца пьянка продолжилась. Соколовский был вдребезги пьян. Заговорщики скрутили ему руки и ноги, а в рот воткнули кляп. Соколовский мычал, барахтался. Феликс ударил его поленом по голове, и он заглох. Заговорщики завернули Соколовского в брезент и вынесли в телегу, подогнанную к крыльцу.
Какое-то время Феликс воевал на стороне партизан. В сорок четвёртом было абсолютно понятно, что немцы проигрывают войну. После того, как отец Феликса, Николай, погиб в одной из партизанских операций, он решил, что пришла пора уносить ноги, но уже было поздно: война закончилась. Феликс заработал десять лет лагерей. Сидя в лагере, Феликс узнал, что на Украине бандеровцы имеют типографию, где печатают и продают фальшивые паспорта. Они продавали фальшивые паспорта даже евреям во время войны.
Феликс, в бытность партизаном, спрятал в лесу драгоценности, награбленные им у евреев. Выйдя из заключения, Феликс сказал начальству, что возвращается на родину. Он приехал в родные места. Дождался ночи. Отыскал спрятанные драгоценности и утром уехал на Украину. На Украине он нашёл нужного ему человека, заказал ему документы: паспорт и трудовую книжку, расплатился и уехал в Ленинград. До войны ребёнком Феликс с отцом ездил в Ленинград. В Ленинграде у отца жил родной брат, но он умер во время блокады. Живя в маленьком провинциальном городке, ребёнок не мог предположить, что где-то существуют пяти-шестиэтажные здания, огромные, величественные дворцы и храмы. Феликсу всегда хотелось вернуться в этот великолепный город.
Поезд остановился у платформы Московского вокзала. Феликс вместе с толпой вышел на Невский проспект. Моросил тёплый июньский дождик. Феликс шёл по Невскому проспекту. Устал. Хотелось есть. Он свернул с Невского на какую-то улицу и увидел сквер. Феликс зашёл в сквер и присел на скамейку. Дождь перестал. Из-за туч вышло солнце. Феликс снял старый, чёрный ватник и положил рядом с собой на скамейку. Развязал вещевой мешок, достал буханку чёрного хлеба, оторвал кусок и стал с жадностью есть. К скамейке подошёл и присел на краешек длинный, худой старик. Старик видимо давно не причёсывался. Седые, волосы падали на глаза. И из ушей торчали волосы. На кончике его орлиного носа висели очки с поцарапанными стёклами.
— Доктор, — представился он Феликсу, — Нет, я не доктор. Доктор, между прочим, моя фамилия, — сказал он, хихикая, с лёгким еврейским акцентом.
Старик был одет в старое, очень коротенькое пальтишко и в галоши на босу ногу.
— Похоже вы не местный, молодой человек.
— Из Сибири. Приехал в ваш город сегодня. Хочу пойти учиться, — соврал Феликс.
— А где живёте? — спросил старик.
— Пока нигде, — ответил Феликс.
— А деньги есть? — спросил старик.
— Деньги есть, — ответил Феликс.
— Живите у меня, — предложил старик. — Я вам поставлю раскладушку.
— Годится, — сказал Феликс.
— Ну, пошли тогда ко мне, — сказал старик.
Они шли недолго. На углу улицы Гороховой стоял старый пятиэтажный дом грязно-жёлтого цвета. Они поднялись на пятый этаж. Старик задыхаясь, достал ключ, открыл дверь. Они шли по длинному тёмному коридору коммунальной квартиры. Старик остановился у своей комнаты и открыл дверь. Комната, куда они вошли, оказалась большой и светлой, но бедно обставленной. В одном углу комнаты стояла голландская изразцовая печь, напротив печи стояла неубранная металлическая кровать. Посредине комнаты стоял круглый стол и на нём лежали стопы книг и остатки еды. На стенах, оклеенных старыми выцветшими обоями, висело несколько картин. На одной картине была изображены дети: мальчик и девочка. На другой — два молодых человека: мужчина и женщина. Этот жалкий старик был когда-то известным переводчиком с английского. Он переводил Драйзера, Хемингуэя. Во время блокады его семья: дети, жена погибли, а он как-то выжил, но стал очень больным человеком. Несколько раз он куда-то пропадал и оказывался психиатрической лечебнице. Ему назначили маленькую пенсию по инвалидности, на которой можно было еле-еле сводить концы с концами. Но, как только он чувствовал себя лучше и у него было больше энергии, ему в голову приходили разные идеи. Последнее время его идеей фикс было сдавать угол в своей комнате.