Сетус обошел стол. Оказавшись позади меня, он внезапно, почти неслышно, положил свои большие, теплые руки мне на талию – легко, бережно, словно боясь повредить, но с неожиданной и непререкаемой нежностью. Его дыхание коснулось моей шеи.
— Хороший человек, — тихо произнес он, и в этих двух словах звучала окончательная, железная уверенность. Его руки были островком спокойствия и защиты в моем все еще шатком мире.
Опустив голову, он глубоко втянул воздух у самого моего виска.
— Пахнешь… мальчишкой, — прохрипел он, и в этом было больше раздражения, чем похоти.
Шершавая щека скользнула по моему плечу, дыхание обожгло кожу у шеи. По позвоночнику пробежала дрожь — резкая, неожиданная, как от прикосновения холода.
От неожиданности и острого, сладкого щемления я дёрнулась, и резкая боль в животе вырвала короткий, сдавленный вскрик.
— Прекрати! — выдохнула я, схватив его сильные руки, пытаясь оторвать от своих бёдер. — Я не могу… сопротивляться… Мне больно…
Несмотря на напор, он чётко чувствовал предел и не переходил его.
—А ты не сопротивляйся, — усмехнулся он, и в усмешке слышалось что-то дикое, первозданное. Он обошёл меня, и в следующее мгновение я почувствовала холод столешницы под ладонями.
— Мой запах… на тебе ослабел, — сказал он тихо.
Его присутствие стало плотным, давящим. Ладони легли на мои бёдра — не грубо, но так, что стало ясно: отступать он не собирается. Дыхание было горячим, близким, обжигало кожу у шеи и заставляло сердце сбиваться с ритма. Большие руки уверенно легли на бёдра, сжимая через тонкую ткань — не торопясь, будто запоминая каждую линию.
— Почему только я должна пахнуть тобой? — я ухватилась за ворот его рубашки и потянула ближе.
Он прищурился, задержав взгляд — тёплый, хищный, цвета спелого абрикоса. На мгновение замер, словно взвешивая решение, а затем подался вперёд. Его шея открылась — сильная, напряжённая, с заметной пульсацией у горла. Я притянула его ближе и позволила себе смелость: коснулась губами кожи, медленно, почти невесомо, вдоль линии челюсти. Запах — чистый, дикий, узнаваемый — заполнил дыхание.
Мои пальцы утонули в его тёмных волосах. Мы встретились взглядами, и время будто растянулось. Я уступила первой — прикоснулась к его губам легко, осторожно, словно проверяя границу.
Ответ был мгновенным. Он выпрямился, собравшись всем телом, как натянутая струна. Его рука уверенно легла у меня на шее — не сдавливая, а удерживая на расстоянии, властно и ясно обозначая предел. Грудь поднималась тяжело, дыхание стало глубже, и в этой сдержанности чувствовалось больше напряжения, чем в любом движении.
—Ты ...слишком ...слаба, — еле выговаривал он, —Я должен быть осторожен, — свободная рука медленно, почти нежно поглаживала мое бедро.
— От поцелуя не умирают, —прошептала.
Не отводя глаз, моя рука скользнула вниз по его гибкому, мощному боку. Минуя талию, ладонь легла на ткань его брюк.Он был слишком близко; тепло его присутствия ощущалось даже сквозь ткань одежды, заставляя дыхание сбиваться.
Он замер — и в этом мгновении напряжение стало почти осязаемым. Потом его руки отпустили меня, но тут же нашли другую опору: он наклонился, и его губы коснулись груди — через ткань, настойчиво, горячо. Я замурлыкала, выгибаясь навстречу, цепляясь пальцами за его широкие, напряженные плечи, утопая в волнах невыносимого наслаждения.
Он осторожно спустил меня со стола, не разрывая близости. Его внимание оставалось сосредоточенным, настойчивым, словно он не позволял моменту рассыпаться. Его руки уверенно, задавая ритм — мягкий, но неотступный. Ощущения нарастали, сплетаясь в тугой узел, от которого кружилась голова. … Через минуту меня выбросило в пропасть. Тело содрогнулось в немом крике, я уткнулась в его шею, заглушая себя, теряя последние силы, обмякнув в его руках.
Он приподнял моё лицо. Его губы были влажными, взгляд — тёмным, пылающим, будто внутри всё ещё бушевало пламя.
— Когда ты восстановишься, — сказал он низко, у самого уха, — я не буду сдерживаться.
Сил хватило на слабый кивок, покорный кивок. . Подхватив на руки отнёс в комнату, бережно уложил в постель, накрыл одеялом до подбородка. Тень нависла над кроватью.
—Не уходи... —ухватилась за палец.
Он замер. Мгновение. Его рука легко высвободилась из моей слабой хватки. Пальцы на мгновение коснулись моей щеки — шершаво, быстро.
— Дела. Спи. — Голос был глухим, будто проглотил гравий.
Он развернулся и бесшумно вышел, оставив в комнате лишь запах его кожи и чего-то бесконечно дикого, и пульсирующую, сладкую боль в натруженном теле.
Несколько дней спустя.
Дети навещали меня ежедневно. Приносили свои неуклюжие, но бесценные поделки – бумажных журавликов, рисунки солнечного дома, засушенные цветы. Рассказывали взахлеб истории из приюта, смешили, иногда тихонько плакали, вспоминая ту ночь. Мы медленно гуляли по бесконечным коридорам дома, на улицу путь был закрыт без объяснения причин, с непреклонным покачиванием головы со стороны охраны.