— Не знаю, — Марина хмурит лоб в растерянности. Впитав её реакцию, я начинаю возвращать себе прежнее хладнокровие и тут же включаюсь в диалог.
— Вот и я не знаю. Она словно призрак, о котором все молчат, — аккуратно, недлинным шагом прощупываю неустойчивую почву, чтобы не провалиться в капкан собственной самонадеянности.
— Ты хочешь поговорить о ней? — меня внутренне передёргивает.
— Нет, — вру, чтобы окончательно усыпить бдительность Марины. Она смотрит на меня в ожидании, но с нежностью, без нервирующего давления. В отличие от этой суки, каждый взгляд которой сравним с прицелом пистолета, направленным в переносицу. Никогда не узнаешь, в какой из моментов у него может сорвать предохранитель. — Вернее, я чувствую себя странно. Она живёт в этом доме, она — член вашей семьи. Я тоже планирую стать им в будущем и считаю, что заслуживаю знать о ней хоть что-то.
— Хорошо, — Марина приподнимается на кровати, чтобы наши лица поравнялись друг с другом. — Тогда давай поступим так. Ты задаёшь вопросы о Тане, которые тебя интересует, а я честно на них отвечаю.
— Сколько ей лет? — я не вижу смысла медлить. Быстрее начнём — быстрее закончим. Не то чтобы мне была глубоко интересна биография мыши, но, благодаря ей, я смогу хотя бы предположить, на что по-настоящему способна эта луноглазая.
— Двадцать, — ну точно мышь мелкая, да только чересчур оборзевшая и зубастая. Младше меня на целых семь лет и всё равно смеет мне перечить, провоцируя на определённые действия насильственного характера, фантазиями о которых я, к слову, не горжусь. Она и жизни ещё толком не видела. Не понимает, что в нашем суровом мире нужно быть посговорчивее: иногда промолчать, уступить, когда очень просят, иначе можно легко нарваться на неприятности или, ещё того хуже, быть найденной где-нибудь в ближайшей лесополосе, завёрнутой по частям в полиэтиленовую плёнку. — Учится на третьем курсе юридического факультета. — Да какой из неё, к чертям, юрист? Вы видели, как она выглядит? Совсем не вызывает доверия. Обычно такие, как она, наоборот, нуждаются в помощи юриста, потому что крупно косячат по жизни. — Но не по своему желанию. Её мама так захотела. До сих пор помню, сколько криков было по этому поводу. Аж стены тряслись.
— И где же её мать? — из последней фразы вытекает следующий, вполне логичный вопрос.
Прежде чем удостоить меня ответом, Марина тихо вздыхает, спускается ниже, привычно укладывая голову мне на плечо, и принимается теребить шнурок от моих пижамных шорт. Так даже лучше: не придётся смотреть ей в глаза при разговоре — сейчас эта процедура приносит дискомфорт.
— В коме. Уже около года. Тяжёлая травма головы. Никто уже не верит, что она когда-нибудь очнётся. Кроме Тани, конечно.
Вот как, значит, получается: наша Танечка уже долгое время мучается из-за своей матери, которая и жить не живёт и сдохнуть окончательно не может, чтобы избавить свою доченьку от пустых надежд.
— Что с ней случилось?
— Авария.
— Мне жаль, — обнимаю Марину, обдающую теплом моё тело, к которому она доверчиво ластится, используя его в качестве грелки. Поморщившись, отворачиваю голову вбок, потому что её локоны щекочут мою раздражённую после бритья щёку. — Вы, похоже, с Таней не слишком близки. Между вами что-то произошло? Или так было всегда?
— Ну поначалу она вроде пыталась быть вежливой. Признаться честно, у неё это плохо получалось. Отец обручился с её матерью, когда Тане было семнадцать, и в ней вовсю бушевал юношеский максимализм, который, похоже, сильно затянулся. В общем, у меня всегда были с ней натянутые отношения, а после этой аварии всё стало только хуже.
— Почему?
— Я была за рулём. Поэтому Таня винит меня в случившемся. Но это нечестно. Когда та машина вылетела на встречку, я физически ничего не могла предпринять. Удар был такой силы, что мы обе мгновенно отключились. Просто мне повезло больше, чем ей. Разве можно ненавидеть меня за это? — Марина поднимает на меня взгляд, полный обиды: какой-то детской и совершенно ей не свойственной.
— Конечно, нет. Ты ведь не виновата.
Заглянув в её печальное лицо, которое я до этой минуты мог сравнить с изученной от корки до корки книгой, задаюсь вопросом, неожиданно пошатнувшим моё равновесие: «Почему, когда мы уже начали встречаться, она никогда даже вскользь не упоминала об этой аварии?» Ведь заметно, что случившиеся её до сих пор не отпускает. Так почему же ей не захотелось поделиться со мной своими переживаниями, даже если они связаны не со мной, а с кем-то другим, мне не знакомым? В такие моменты начинаешь сомневаться в том, что человек, с которым ты помолвлен, действительно доверяет тебе, а не просто делает вид, в то же время скрывая от тебя важные детали. Не хочется верить, что я знаю о своей невесте ровно то, что она хочет, чтобы я знал. Эти мысли опасно раскачивают плот под моими ногами, который, как мне казалось раньше, был прочен и устойчив.