Только не психуй, только не психуй...
— Что тебе ясно, идиотка? — психанул. Выражение, чётко характеризующее личность пассажира, противоречит плану, но других, более ласковых, мой мозг сгенерировать не смог. Но я его не виню. — Поехали. И пристегни ремень. Не хватало ещё, чтобы мне из-за тебя штраф влепили, — допустим, это был разминочный раунд. Впредь я не поведусь на мышиные провокации.
— Было бы замечательно, — пищит она, поморщив нос, но ремень безопасности пристёгивает сразу. Даже не приходится её заставлять, что снова наталкивает на догадку, уже навещавшую меня ранее: «А вдруг она тоже задумала что-то? И сейчас также, как и я, заставляет себя вести со мной сдержаннее, чтобы всё не испортить?»
С этой хитрой девицей нужно быть настороже, ведь, судя по её выходкам, она довольно непредсказуема, а значит подобна бомбе замедленного действия — не узнаешь, когда рванёт.
Весь путь до клиники, занявший, к моему приятному удивлению, не более получаса, мышь ведёт себя даже тише, чем должны вести её ближайшие сородичи. Всё, что она делает — это вяло покачивает головой в такт музыке, льющейся из её наушников, вслепую прокручивает брелки на рюкзаке и с отсутствующим видом смотрит в окно. Причём, чем ближе мы приближаемся к отмеченному в навигаторе месту, тем мрачнее становится её лицо, словно я везу сдавать её в психушку. А было бы неплохо. Припарковавшись возле выкрашенной в белой цвет частной клиники, я краем глаза поглядываю на мышь, которая с тяжёлым вздохом отстёгивает ремень безопасности. Я догадываюсь, к кому она приехала. Интересно, догадывается ли она, что я догадываюсь?
— Тебе лучше подождать здесь. Я ненадолго, — обращается ко мне мышь, и её голос до того блеклый, что я его не узнаю. Сейчас она, в принципе, выглядит по-другому. Отстранённо. Словно её больше не заботит моя персона и, если я прямо сейчас начну её душить, она будет лежать как бревно, не оказывая ни малейшего сопротивления. Что нужно сделать, чтобы куколка находилась в таком состоянии всегда? Такой амёбной она мне нравится гораздо больше.
— Там есть автомат с кофе? — вспоминаю, что утром своей вынужденной добротой оказал себе медвежью услугу и не успел позавтракать. Лишь сделал глоток остывшего кофе, который не принёс должного удовлетворения. — Отлично, — поймав короткий кивок, я улыбаюсь, в первый раз за это утро, искренне. — Тогда я иду с тобой.
Кукла лишь смеривает меня безразличным взглядом и, бросив рюкзак в проём между сидениями, вылезает из машины. Хлопает дверцей, из-за чего я поджимаю губы, но стоически терплю быструю вспышку гнева, которая затухает сразу, как мы переступаем порог клиники. Первый тест на сдержанность пройден на твёрдую четвёрку.
На входе нас встречает молоденькая девушка, которой явно приходится видеть мышиную морду не впервые. Она на автомате здоровается и, даже ничего не спросив, выдаёт нам халаты, маски и бахилы.
— Это обязательно? — я морщусь. — Мне только кофе попить, — указываю взглядом на автомат, стоящий возле лифта.
— Обязательно, — сухой ответ.
Ладно уж. Чего только не сделаешь ради бодяжного кофе.
Естественно, пока я наливаю его в отвратительный картонный стакан, мышь успевает скрыться в неизвестном направлении. Сначала думаю подождать её здесь, но, в конечном итоге, любопытство пересиливает. Всё та же девушка на ресепшене с усталым видом подсказывает, куда мне идти, и я без проблем добираюсь до нужного кабинета, который оказывается реанимационной.
Сквозь прозрачное окно различаю бледную истощённую женщину, к неподвижному телу которой присоединено множество приборов. Рядом, лицом к ней, сидит мышь и, по-моему, держит её за руку. Из-за не очень удачного ракурса приходится вглядываться, но кукла этого не замечает, находясь ко мне спиной. Её худые плечи неподвижны, а голова опущена, как у сломанной марионетки. Через прикрытую дверь слышу голос, но разобрать, что он говорит, не могу.
Так не интересно. Вздохнув, отпиваю кофе, который таковым можно назвать с огромной натяжкой. Скривившись от его дешёвого вкуса, бросаю взгляд на наручные часы, отмечая, что стрелка на циферблате неумолимо рвётся вперёд. Как бы не опоздать на встречу. Надо сказать кукле, чтобы поторапливалась. Мне её тощую задницу ещё в универ везти.
Только я, приоткрыв дверь, в достаточно вежливой манере просовываю голову в образовавшееся пространство, как эта стерва резко замолкает, выворачивает шею, которую, между прочим, легко сломать одним неосторожным движением, и орёт:
— Скройся!
Вот сука!