Глава 4. Таня
Вот он, один из извечных вопросов: «Почему настолько важное чувство, как раскаяние, всегда приходит к нам, эгоистичным людишкам, слишком поздно — когда уже ничего и, главное, никого нельзя вернуть назад?» На самом деле, ответ заложен чуть выше, но кого он может утешить, если в твоём сердце зияет дыра размером с планету?
Всё что мне остаётся — извиняюще сжимать холодную руку матери и склоняться над её безжизненным лицом, начинающим перенимать цвет подложенной ей под голову подушки, которая, в свою очередь, услужливо срастилась с её затылком. С каждым моим визитом мама всё больше превращается в призрака. Она буквально тает у меня на глазах, и я ничего не могу с этим поделать. От этой беспомощности хочется надрывно кричать, но вместо этого я впиваюсь зубами в собственные губы с горьковато-металлическим привкусом и дышу короткими тяжёлыми рывками.
Я бы на всё пошла, чтобы не было этой аварии! Я бы подружилась с Мариной, став такой же глупой курицей, как она, окончила бы университет с красным дипломом. Я бы навсегда бросила курить, устроилась на работу юристом и сожгла бы все свои картины, потому что писать их, по мнению мамы, — это пустая трата времени.
Да кому я вру?
Даже в такой сложный период, мучаясь разрушительными угрызениями совести, я умудрилась сделать то, из-за чего мама, будь она в сознании, поотрывала бы мне руки по самую плечевую кость. Я набила тату с её любимым цветком. Не знаю, зачем. Может надеялась на то, что она, почувствовав это своим материнским сердцем, тут же выйдет из комы и устроит мне лютую взбучку, как это умеет лишь она. Мама обожает фиалки, но ненавидит татуировки, называя их позорными метками и грязью. Получается, я всё ещё ужасная дочь, ведь если она когда-нибудь очнётся, то тут же впадёт обратно в кому от увиденного. Но сначала захватит с собой меня.
Что ж... Это, в любом случае, будет лучше, чем ежедневные страдания, перекликающиеся то с апатией, то с неестественным приливом сил, а нередко и вовсе с эгоистичной злостью, от которой хочется крушить всё вокруг и, размахивая руками, истошно заорать на превратившуюся в овощ мать, чтобы та, наконец, удосужились открыть глаза и избавить свою единственную дочь от душевных мук.
Каждый раз, покидая палату, я чувствую полное опустошение. Как будто, сделав глубокий разрез на моей спине, меня вывернули наизнанку, как кожаный комбинезон, выпотрошили все внутренности и зашили обратно со словами: «И так сойдёт».
В такие моменты хочется стать законченной тварью. Почти такой же, как мой угрюмый водитель, уже бесчисленное количество раз успевший пожалеть, что решил сыграть со мной в благородного. Руслану хорошо живётся: если у него и возникают какие-то чувства, то все они касаются лишь его скользкой задницы, угодившей впросак, а на других ему решительно наплевать. В том числе и на свою драгоценную (в самом что ни на есть прямом смысле слова) невесту, которую он не прочь поюзать в своих корыстных целях. Даже интересно, есть ли хоть один человек в его окружении, которого он по-настоящему ценит и никогда не сможет предать? Не прочь пожать руку этому счастливчику, но вряд ли он ещё родился.
С изумлением замечаю, что мысли об этом дьявольском отродье заставляют меня оживиться, разливая по сосудам свежую кровь, словно охлаждённое вино по бокалам. Не в первый раз убеждаюсь, что праведный гнев для меня — лучший антибиотик. Обычно на реабилитацию мне требуется, как минимум, апатичных полдня, и даже Киря, мой лучший и теперь уже единственный друг, не способен ускорить процесс своими философскими высказываниями. Зато это нечто смогло. Досконально изучая его надменную физиономию, я понимаю, что ещё не все остатки моей человечности затянуло на дно в вязкое болото цинизма. Что существует люди гораздо хуже, и дотянуться до них сравнимо с прикосновением к луне. Особи, которых следует препарировать, как лягушек, чтобы понять, каким образом устроен их мозг. В нём явно однажды произошёл сбой.
— Что уставилась? — Руслан косится на меня краем глаза, но взгляд отводить я, естественно, не спешу: его раздражение лишь подпитывает меня, заполняя ту зудящую пустоту, в которую я отчаянно не хочу провалиться.
— Смущаю? — усмехаюсь, поворачиваясь к своему личному водителю корпусом, и пристально слежу за тем, как меняется его и без того недружелюбное выражение лица. Оно становится ядовито-презрительным, словно своим невинным предположением я попыталась втоптать того в грязь, а после присыпать ей сверху. Только его и втаптывать не надо: он и так по горло в ней — век не отмоешься.