Я крепко сжимаю челюсти, чтобы сдержать в себе поток гнева, медленно, но верно наполняющий сосуд, называемый терпением, до крайней отметки. Ну ничего: эта бесстрашная кукла ещё ответит за каждый мой расстроенный нерв. Была просто кукла, а станет живой куклой Вуду, в которую я с остервенением буду втыкать иголки и наблюдать за тем, как её чёрные глазки мутнеют от слёз. Как же хочется их увидеть.
Но пока я, развалившись на диване и выстукивая неровный ритм пальцем по ободку стеклянного стакана, вижу куклу другую. Не ту, что живёт в моих фантазиях, а реальную, не поддающуюся словесным угрозам. Что ж... Если бы я только захотел, то смог бы переломить её тощее тельце на раз-два. Мог бы сделать это хоть сейчас, пока она достаёт из холодильника овощи и раскладывает их по столешнице. Мышь всё ещё делает вид, что меня не существует, пища́ себе под нос какой-то несуразный мотив. Такой же несуразный, как и она сама, одетая в чёрную оверсайз футболку, доходящую ей до середины бедра. Невольно оцениваю её худощавы ноги, на икрах которых красуются парочка желтоватых синяков. Не наблюдая никаких явных округлых форм в районе задницы, поднимаюсь выше, к ровной спине и открытой шее. Замечаю родинку, виднеющуюся на правой стороне. Чёрные волосы забраны в беспорядочный пучок, создавая на голове подобие гнезда. И, казалось бы, кукла выглядит такой маленькой беззащитной соплёй, однако эта миниатюрная внешность совершенно не сочетается с её скверным характером.
Даже сейчас, расчленяя огурец, она находит способ меня позлить: с таким усилием стучит по деревянной доске, тем самым создавая стойкое ощущение, что в процессе агрессивной нарезки она думает о ком-то определённом и представляет под заточенным лезвием ножа его самые непредсказуемые части тела. Эти обрывочные громкие звуки вызывают ожидаемый приступ ментальной боли, маскирующейся под головную, вполне осязаемую.
Но вскоре подуставшая мышь внезапно останавливается, чтобы сделать мне абсолютно несправедливое, по моему объективному мнению, замечание:
— Долго ты ещё будешь там сидеть и таращиться на мой зад?
Смешно, учитывая, что её округлости невозможно разглядеть даже через тончайшую ткань футболки. Может быть, всё дело в том, что их нет?
— Да на что там таращиться? На плоскость? Не льсти себе, — выплёвываю я, отдавая себе отчёт, что надеюсь серьёзно задеть сучку данной колкостью. У женщин же всегда вечные загоны по поводу внешности: и слово сказать нельзя — сразу в слёзы.
— Хорошо. Не буду, — но та лишь улыбается кровожадной улыбкой, растянувшейся от уха до уха, напоминая одну из оживших кукол из фильмов ужасов. А затем она явно предумышленно сбрасывает локтём ещё не изувеченный ею огурец, мирно лежащий на столешнице. — Ой, упал. Какая досада, — очевидная театральность в её речи вынуждает моё лицо перекоситься. Ну а после того, как мышь нагибается за огурцом, специально вставая так, чтобы я в мельчайших подробностях смог лицезреть, как задирается её футболка, выставляя напоказ полоску чёрных стринг промеж ягодиц, я подскакиваю с дивана, как ужаленный.
Чего она ждёт, размахивая красными трусами перед и без того разъярённым быком? Если хочет, чтобы я получше разглядел её задницу, то пусть не обольщается: ничего нового я не увидел. Не такая плоская, как я ожидал, но и не верх совершенства. Только по низу живота, в противовес разуму, ударяет горячей волной, взывая к низменным животным инстинктам.
— Ты чего это, стерва, добиваешься? А? — каждый уверенный шаг, совершённый мной, сокращает дистанцию между нами, которую я, между прочим, был намерен благородно держать, но сучка сама напросилась. А я лишь поддался слабости. — Чтобы я пожалел тебя и оттрахал на кухонном столе? — выпрямившись ещё в тот момент, когда я бесконтрольно отреагировал на её провокацию, она теперь стоит ко мне спиной как ни в чём не бывало, перекладывая обрубленные куски овощей в глубокую тарелку.
— Да разве ты посмеешь? Твоя драгоценная невеста может явить свой лик в любой момент. Какой будет скандал, если она застанет нас в столь компрометирующем положении, — мышь выворачивает голову, уставившись на меня через призывно оголившееся плечо, с которого так кстати спала футболка ровно в тот момент, когда я подошёл. Чернющий взгляд в обрамлении длинных ресниц по всей окружности глаз не просто насмехается — он откровенно и зловеще хохочет, издеваясь и очевидно предполагая, что его строптивой хозяйке всё сойдёт с рук.
Посмотрим.
— Да мы по-быстрому, — делаю вид, что расстёгиваю ремень, нарочито громко звеня металлической пряжкой. — Делов-то, — подойдя к сучке вплотную, выдыхаю ей прямо в шею, всё же не разрешая себе коснуться её губами. Та, пахнущая хвойным мылом, мгновенно реагирует мелкой дрожью и вжимается в плечи.