Уже не так смешно? Ножки-то, поди, подкашиваются? А ручонка тянется к ножу. Только я не удивлюсь, если между бёдер у сучки уже потекло.
— А сейчас серьёзно. У меня в руке нож для резки мяса и, если ты не хочешь, чтобы я с размаху вонзила тебе его в живот, не смей приближаться ко мне ближе, чем на метр.
Ух! Какие мы грозные. Будто я на полном серьёзе собираюсь взять куклу прямо на столешнице против её воли. Я не настолько оголодал. К тому же, в постели меня ждёт Марина с четвёртым размером груди и пышной задницей, за которую можно без труда ухватиться, в отличие от этой — маленькой и костлявой. Такой же кукольной, как и она сама.
— Ты первая начала, — я и не думаю отступать, по прежнему дыша сучке в шею. Пусть понервничает, ей полезно. — Я спокойно себе сидел, выпивал, листал журнал...
— … И пялился на мою жопу. — Мышь так стремительно разворачивается ко мне в прыжке лицом, намереваясь, видимо, врезаться им в мой подбородок, что я машинально делаю шаг назад, нахмурившись от абсурда, который продолжает извлекать её рот.
Это уже смахивает на манию величия. И ладно бы на это была причина, а не просто две упругие полушария, ещё не тронутые целлюлитом. Даже если и так, то я переживу. Допустим, я действительно задержался пару раз сальным взглядом на её пятой точке, сам того не осознавая...
Но ведь и она не без греха.
— Ну ты же тоже пялилась на меня в кафе. Помнишь? — какое наслаждение наблюдать за тем, как зардевается мышиное лицо, как начинают блестеть её глазки. Ещё бы знать, от стыда или от гнева, а, может, тут и вовсе комбо. — Так таращилась. Бьюсь об заклад, что твои трусики можно было выж...
Мою пламенную речь прерывает увесистая пощёчина, хлёсткий звук от которой бьёт по ушным перепонкам. Скулу пронзает резкая боль. Голову невольно ведёт вбок, но, вопреки этому, на губах торжествует ухмылка. Потому что я, наконец, задел сучку за живое. А если задел, значит попал куда надо.
— Оставь свои похотливые предположения при себе, иначе...
— Иначе… Иначе что? Расскажешь Марине? Проехали уже. У тебя нет доказательств, — мне порядком надоело, что в любом фатальном для неё положении она смеет дразнить меня тем, что знает. Это сравнимо с размахиванием куска мяса перед пастью голодного льва, истекающей слюной. И не боится ведь, что её рука будет оторвана вместе с плечевой костью.
— С чего ты взял, что нет? — сузив глаза до хитрого прищура, мышь зеркалит мою ухмылку и скрещивает ручонки. — Если ты не забыл, то я работаю в кафе, где на каждом углу установлены камеры. И снаружи они тоже есть, — мгновение — и внутри всё холодеет, отдаваясь липкой дрожью в теле. — Так вот, дорогой мой, одна из камер, смотрящая на парковку, засняла, как ты сосёшься с одной из своих шлюх. А потом ещё и в машину с ней садишься. Как думаешь, сильно ли обрадуется Маришка, когда я покажу ей это? — кажется, моя кровь перестаёт циркулировать, застывая в жилах. Единственное место, куда она поступает в усиленном режиме — белки глаз. Я буквально чувствую, как она их заливает, и сильно рискую ослепнуть.
— Только посмей — и можешь рыть себе могилу, — собственный голос звучит как задушенное рычание. — Я не шучу.
Я действительно не шучу. Только вот бесстрашной стерве, с какой-то стати возомнившей себя вершительницей судеб, это невдомёк.
— Снова угрожать вздумал? — скалится и смотрит на меня в упор. Опустив взгляд на её вытянутую шею над маленьким, чётко-очерченным подбородком, сквозь хаотичную стаю жестоких мыслей я выхватываю одну. Она предлагает, не медля, вгрызться сучке в сонную артерию. — Не на ту напал. Иди лучше пугай своих тёлок, а то мало ли… обозлится кто-нибудь да и отомстить решит. Или ты могилку уже для каждой подготовил? Так, на всякий случай…
— Ты… — я бесконтрольно вытягиваю руку, намереваясь схватить мышь за горло.
— Не трогай меня, я сказала! — однако та опережает меня и, рыкнув, толкает в грудь кулаками. Толчок выходит не настолько сильным, чтобы я отпрянул, но пыл мой поубавляет, отрезвляя и напоминая, кто я и где нахожусь. — Разговор окончен. Если не хочешь, чтобы твои грязные секреты вылезли наружу, будь паинькой, — к своему несчастью, я замечаю в её глазах непоколебимую решимость, не позволяющую усомниться в том, что она не блефует.
Поэтому я вынужден на время затаится.
— Хорошо, — цежу сквозь зубы, ломая себя изнутри, чтобы, не сводя с мыши взгляд, попятиться назад к дивану.
Прежде чем вылететь из кухни, залпом опрокидываю в себя оставшийся в стакане виски. Внутренности жжёт, но это жжение, в какой-то мере, заставляет окончательно очухаться и посмотреть на случившееся со стороны. Недолго думая, беру пустой стакан и бутылку, намереваясь напиться в одиночестве в гостиной. Надеюсь, туда сучка не припрётся.