— Кушать хочешь?
— Нет, спасибо, — подперев щёку ладонью, слежу за тем, как Тамарочка загружает в посудомойку грязную посуду, оставленную этими свиньями. Зловония, исходящие от них, ощущаются даже с кухни. — Там это сборище неандертальцев ещё долго будет торчать? Не хочу на глаза им показываться. А то ещё орать, пальцами тыкать начнут.
— Уже потихоньку начинают расходиться. Меня отпустили. Осталось только прибраться здесь, — кивая на гору немытой посуды, Тамарочка вытирает рукавом рабочей формы выступившую испарину на лбу.
— Замучали тебя, небось, свиноты эти? Устала? — Одна лишь мысль об этом светском обществе с пустыми, как стеклянное дно, глазами вгноняет меня в тоску и вызывает неконтролируемый приступ зевоты. Посчастливилось мне однажды побывать на одном из таких мероприятий, участники которого были похожи на роботов, выражающих эмоции строго по установленной им в чипе программе. Даже запечённый лосось, бесчувственно распластавшийся на тарелке, казался мне более живым, чем они.
— Ох, Танюш, твои эти выражения...
— А что с ними не так? — пожимаю плечами. Забираюсь с ногами на диван, сдавливая между бёдер декоративную подушку. — Говорю, как есть. — Тамара молчит, собирая с подноса объедки. Её больная спина не перестаёт сгибаться над мусорным мешком, взывая меня к совести. — Ты давай иди отдыхай, а я сама уберусь.
— Не нужно, Тань. — А сама уже с ног валится. Думает, я не замечаю, но я-то всё вижу своим натренированным взглядом. — Ступай лучше спать ложись, а то завтра на парах опять носом клювать будешь. — Предполагая, какой наискучнейшей будет первая пара по гражданскому праву, которую ведёт ссохшийся старикан, любящий неразборчиво бубнить себе под нос, я, пожалуй, просто вырублюсь, уткнувшись лицом в сложенные руки. И сделаю это намеренно.
— Ничего не знаю. Я, в любом случае, отсюда не выйду, пока эти протухшие сливки общества не растекутся по своим особнякам, а то уж больно воняют. Так что уходи, пока я насильно тебя не прогнала, — в подтверждение своих угроз я подскакиваю на диване с целью эффектно с него вскочить, и, конечно же, пользуясь удачной возможностью, с размаху ударяюсь коленом о край стола. Мгновенная карма, что называется. Я даже не взвизгиваю. Лишь сдержанно шиплю сквозь зубы, потирая пострадавшее место. На нём снова расцветёт синяк вместо прежнего, который уже почти рассосался. Если не знать, насколько я раскоординирована по жизни, можно подумать, что меня жестоко избивают: ушибы и синяки на моём теле размножаются быстрее, чем грибы в пору дождей. Зато потом на них можно надавливать пальцами и кайфовать от болезненных ощущений. — Может я тут собираюсь раздеться и голой танцевать? А при тебе стесняюсь? — продолжаю сыпать аргументами, граничащими с бредом.
— Да ну тебя, Танюшка, —проглотив смешок, Тамара взмахивает кухонным полотенцем, а затем отточенным движением руки накидывает его на плечо. — Ну ладно, договорились, — я распознаю в её вздохе, следующим сразу за ответом, плохо скрываемое облегчение. Ей всегда с трудом даётся признавать свою слабость в физическом плане. Она выходит на работу даже с температурой, хотя Марина с отчимом к ней в этом плане не строги и всегда позволяют ей взять отгул, если у неё возникают проблемы, связанные с плохим самочувствием. Но наша Тамарочка возомнила себя ломовой лошадью. — Тогда завтра утром я приготовлю тебе блинчики с вареньем. И ты съешь все до единого. А то вон какая худющая стала, одни кости торчят.
Объективно. Но что поделать, если я, как сказала бы моя мама, родилась с комплекцией куриного супового набора. Ещё и с непостоянным аппетитом, который, в процессе написания картин, у меня может отсутствовать по нескольку дней. И всё для того, чтобы позже мстительно скрутить мой желудок в спираль и вызвать судорожные позывы рвоты, которые закончатся, ровным счётом, ничем.
***
Дверь, ведущая на кухню, издаёт непредвиденный скрип ровно в тот момент, когда я закрываю воду и откладываю в сторону чугунную сковородку, отдраенную мной до блеска, — ненавижу въевшийся жир. Теперь незванный гость, который, судя по тихим звукам позади, хотел как можно дольше оставаться незамеченным, терпит поражение. Я не оборачиваюсь. Выпрямляясь, напрягаю слух. В звенящей тишине раздаётся негромкий хлопок и два быстрых щелчка — теперь я в ловушке.
Усмехаюсь. Я прекрасно знаю, кто в этот момент бесшумной поступью подкрадывается ко мне сзади, словно хищник, преследующий свою добычу. Только пусть не обольщается: на этой охоте ему не удастся оторвать от меня ни куска.
— Надо же, как чисто. Быть уборщицей — определённо твоё призвание, — даже не предполагала, что чей-то голос способен звучать с такой откровенной надменностью: он словно насмехается над моим существованием. Но, возможно, всё дело лишь в восприятии: не исключаю, что мне просто хочется, чтобы он так звучал.