— Но надо же спасать мир!
— Мир, — сказал Игорь, подцепляя грибочек, — спасет, мать его, красота. А мы работаем свое дело.
— Зачем ты мне это рассказал? — спросил Гера, поднимая рюмку.
— Это политзанятие, лейтенант. Ты же должен чуток догадываться, за что ты помрешь?
— Помирать обязательно? — спросил Гера, опуская рюмку.
— Вовсе нет, — сказал Игорь. — Можешь жить хоть сто с лишним лет. Но если умрешь, то неплохо бы знать, что ты умер не абы как. Умер, мать мою, на рабочем месте! Умер, как сказали бы в Древней Греции, настоящим героем… Ты, Гер, уже в ореоле славы, только пока ничего не видишь. Вот такая она, брат, метаполитика.
— А местных дураков стрелять — тоже метаполитика?
— Это, — отмахнулся Игорь, — наша рутина. На каждой службе существует свои формальности. И время отнимают, и силы, и сами по себе полная ерунда… Но что поделаешь, служба — она не дружба.
Гера засыпал просветленный, а рядом на трехногом стуле дремал пистолет. Он успел полюбить свое оружие. Еще немного, и спел бы ПээМу железную колыбельную…
По драконьему этапу
Он проснулся от шума, с которым рухнул на пол инвалидный стул. Стояло раннее утро. Пистолет лежал у двери, все остальное покоилось на своих местах. И еще — было страшно. Гера не знал причины, но страх цепко держал его за горло и не хотел отпускать. Страх влюбился в Геру с первого взгляда — такое случается.
Сначала он почувствовал, что Игоря в доме нет, и лишь потом убедился в этом. Игоря не было в его комнате, не было внизу, не было наверху, не было даже на чердаке.
Гера, положив в карман убойного друга, обошел все комнаты, но увидел только Настасью.
— Где Игорь?
— А он, миленький, где-то тут.
— Его нет в доме.
— Утекал, что ли? Да ты врешь, — сказала Настасья. — Дверь-то, едрить ее, с вечера заперта. Как же он утекал, если все изнутри задвинуто?
Вдвоем они осмотрели верхние комнаты, спустились в избушкино подземелье. Сейф приткнулся на прежнем месте. Большая дорожная сумка Игоря стояла на подоконнике. Однако плаща не было, очков — тоже. Не было, конечно, и револьвера.
— Да он, едрить его, чертово хлебало замутил! — сказала Настасья.
— Извините, что сделал?
— А это, миленький, такое хлебало, опосля которого сквозь двери проходишь.
— А как его замутить?
— Ты меня о таком не спрашивай, — сказала Настасья. — Будешь спрашивать, в лесу пропадешь. Уволочат тебя, дурака, масоны, обглодают до последней кости, и спасибушки не дождешься.
— Извините, а у вас масоны — это что, местный фольклор?
— Чего?
— Масоны, спрашиваю, это байка такая?
— Масоны, — сказала Настасья, — это как бы люди такие. Но ты, чему о них болтают, не верь. От них ведь, едрить, никакого спасу нет.
— Ты мне, старая сука, понтоваться-то брось! — вспомнил Гера волшебное заклинание. — Знаешь, срань, кто с тобой общается?
Гера покраснел: он решительно не знал, что в таких случаях нужно говорить дальше.
— Знаю, миленький, знаю, — сказала Настасья. — Ты его первейший помощник.
— Ты, срань, сейчас не понтуйся, — сказал Гера. — Расскажи, как есть, про масонов.
— Эх, без души у тебя получается, — вздохнула Настасья. — У майора-то от самого сердца шло. А у тебя? Смех один.
— А в морду? — нежданно для себя рявкнул Гера, вынув железного другана.
Он с улыбкой почесал кончиком ствола у Настасьи за ухом.
— Вот сейчас по-людски, — крякнула хозяйка. — А про масонов: ну чего тебе про масонов? Сами их напридумывали, а у нас спрашиваете.
— А Игорь? — спрашивал Гера. — Как мыслишь, хозяйка, Игорь вернется?
— Если он чертовым хлебалом опоился, то сейчас по драконьему этапу пошел.
— Это еще где?
— Все тебе покажи, все тебе расскажи… Прям как дите малое, спасу нет.
— А в морду? — напомнил Гера.
— Не знаю я, — сказала Настасья. — И ты хорош: кто же простую бабу о таком спрашивает? Драконий этап, едрить его, дело доброе. Ты, миленький, покумекай… А то артачишься, как ядрена вошь: чертово хлебало, чертово хлебало. У нас за такое сразу не бьют… Ты лучше посиди, покумекай, глядишь, и пройдет, зараза.
Гера глухо матернулся и велел подавать на стол.