Взгляд и тон голоса брадобрея требовали от меня сурового осуждения противников короля.
— Они наши враги, господин. Сильное государство — сильный король. Я приложу все свои усилия к тому, чтобы повергнуть его врагов в прах, а их земли вернуть под руку его величества. In hostem omnia licita, — добавил я латинское выражение, которое в очередной раз всплыло у меня в голове, но увидев вопросительный взгляд брадобрея, тут же выдал перевод. — В отношении врага все позволено.
— Хорошо сказано. Его величеству должно понравиться это выражение, — сейчас в голосе брадобрея звучали одобрительные нотки — Знаешь, Ватель, а таким, как сейчас, ты мне нравишься больше. Он был льстивым, с гибкой спиной, а ты. Ты покрепче чем он, будешь. Знаешь, смотрю я на тебя и поражаюсь могуществу и величию нашего создателя, который смог вылепить из трусоватого стихоплета Вателя другого, сильного человека. При этом я надеюсь, что новый Клод Ватель останется таким же верным и преданным слугой нашего короля!
— В своих молитвах к господу, я до конца дней своих буду благодарить его за то, что он не отвернулся от ничтожного грешника и пришел мне на помощь.
— Ты не только должен благодарить господа за его милосердие, но и нашего христианнейшего короля. Хоть я и сказал свое слово за тебя перед его величеством, но именно он проявил милосердие и участие в твоей судьбе.
"Сказочники. Не вы одни, я тоже врать умею. Меня этому учили. Врать с правдивым лицом и честными глазами".
— Никогда не перестану благодарить его величество за оказанное мне снисхождение и милосердие! — с притворной горячностью воскликнул я.
— Положи руку на библию. А теперь клянись, что будешь служить нашему королю верой и правдой.
— Клянусь хранить его величеству верность до последнего часа своей жизни, а если я обману его доверие, то гореть мне в гиене огненной на вечные времена.
Оливье одобрительно кивнул, после чего я убрал руку с библии.
— Что ж, теперь тебе осталось делами доказать свою преданность королю, "лисий хвост"!
— Докажу! А откуда это прозвище?
— Это я тебя так прозвал. Прежний Клод делал свои дела исподтишка, умело заметая за собой следы. Не хуже, чем матерый лис.
— Еще вопрос можно? — получив кивок, я продолжил. — А что мы не поделили с Жильбером Гошье? Если это, конечно, не секрет.
— Не секрет. Ватель сочинил скабрезный стишок, где изобразил Жильбера кровавым мясником, а тот об этом как-то узнал. С этого все и началось.
"С тебя, сволочь, все началось. Ватель, с его осторожностью, вряд ли стал его декламировать кому попало. Он знал, что ты ненавидишь Гошье и чтобы угодить, прочитал его тебе, а затем ты сам, а вернее, через кого-то, передал его содержание Жильберу. Так и есть — банка с пауками".
— О чем задумался, Клод? О твоей вражде с Жильбером? Не волнуйся, — Оливье сделал вид, что успокаивает меня, а у самого в голосе звучало самодовольство, дескать посадил придурка на еще один крючок, только теперь, страха. — Пока ты все будешь делать правильно, он тебя даже пальцем не сможет тронуть. Теперь поговорим о деле. Ты готов?
— Готов. Только прикажите, — не забыв изобразить на лице старательность.
— Мой доверенный человек донес, что в Туре, в базилике Святого Мартина, читает проповеди францисканский монах Антуан Обен. Его речи, как мне доложили, собирают много народа, но при этом не отличаются истинным почтением к его королевскому величеству. Надо провести негласное расследование и понять, что кроется за подобными речами.
Для того Клода Вателя задание может быть и пустяковое, а вот для меня, скажем так, было не по профилю. Не было у меня никаких дел с церковью в прошлой жизни, зато теперь прекрасно сознавал, что здесь все пронизано верой в бога, вплоть до поз, которые рекомендовались церковниками для использования в супружеской постели. Здесь мне приходилось ходить на воскресные мессы, молиться по утрам и вечерам, при случае кляться святыми и постоянно контролировать себя, как только в разговорах речь касалась веры, бога и жития святых. За этот месяц я многое узнал, впитывая в себя информацию, как губка, выделял главное, анализировал, но при этом все равно многое для меня оставалось непонятным, и как правило, все эти вопросы были связаны с верой. Понимать и принимать веру в бога, как местные жители, я пока так и не научился. Например, почему грабители и убийцы, приговоренные к смерти, так жаждут исповедаться? Сначала я думал, что они просто хотят облегчить душу, выговориться. А вот и нет. Оказалась, что предлагаемая исповедь давала им слабую, но все же надежду на прощение и спасение души. Кайтесь, грешники и вам на небесах зачтется! Именно поэтому многие закоренелые преступники, переносившие жесточайшие пытки и при этом молчавшие на допросах, делали свои последние признания уже на эшафоте, так как именно эта исповедь, представлявшее собой добровольное покаяние перед народом, давала им шанс на спасение души и воскрешение тела в Судный день. Если для любого средневекового человека это было просто и понятно, то как уловить подобный нюанс человеку будущего, к тому же практически не знакомому с католической верой. Подобные откровения, а для меня они такими и были, мне сначала приходилось осознавать, пропуская через себя, чтобы затем принимать, как данность. Причем таких понятий было очень много, даже слишком много для меня. Вот и сейчас мне предлагалась изобличить священника, через его проповедь, который, в глазах своих прихожан, являлся голосом всевышнего.