Сильный голос монаха зазвучал под сводами церкви. Его речь временами грохотала, как гром, то серебристо журчала, словно лесной ручей, увлекая за собой умы собравшихся здесь прихожан; слушатели то шумно восторгались, отпуская заковыристые словечки, то затихали, вслушиваясь, стараясь не пропустить ни одного его слова. Монах, как бог-громовержец, метал молнии против человеческих грехов, таких, как ублажение плоти, сладострастия и гордыни, затем вдруг сменив тон и ослабив напряженность, стал жаловаться на пороки дворянства, после чего переключился на дурное правосудие городов и государей. Когда он добрался до особы короля Людовика, тон его сменился, он больше не был дерзким и обличительным, а наоборот стал мягким и благожелательным, при этом он сделал паузу, чтобы народ мог воспринять и понять его доброжелательные увещевания. Толпа замерла, затаив дыхание, женщины в упоении прямо впились глазами в лицо красивого проповедника; все ждали, что он скажет. Не трудно было догадаться, что именно станет для них откровением, к которому монах довольно умело их подвел — и оно прозвучало. Да, наш король добр, он любит свой народ, а вот окружающие его советники, именно те люди, которые их притесняют, душат налогами, мучают и казнят. Монах еще больше понизил голос и заговорил, в наступившей тишине, почти мягко, не глядя на лица и возведя очи к небесам: они, те самые злодеи, которые представляют опасность для короля, для страны, для народа.
"Ловко и умно повел речь, а какая концовка у него гладкая получилась. Причем его тон не утверждает, он как бы говорит, что это мои мысли вслух, а если не прав, то поправьте меня. Язык у тебя хорошо подвешен, только здесь есть одна странность. Если ты агент врага, то почему так открыто проповедуешь? Или тебя так используют? Но это же глупо. Десяток проповедей и ты сгорел. Или тут что-то другое?".
За всеми этими мыслями я не заметил, как проповедь подошла к концу и горожане, возбужденно обсуждая его речь, стали медленно расходиться. Гошье вышел со своими людьми вместе с толпой, а я остался. Спустя несколько минут в храме осталась лишь небольшая группа из мужчин и женщин, окружившая проповедника, какое-то время они о чем-то оживленно говорили, после чего ушли, за исключением одной женщины. Она, похоже, осталась, чтобы задать один-единственный вопрос, а когда получила ответ, на ее порозовевшем лице невольно расцвела улыбка. Я вышел перед ней и быстро подойдя к Гошье, сказал: — Монах сейчас пойдет к женщине, которая сейчас выйдет. По пути к ней его…
— Не учи меня! — резко оборвал он меня, потом подойдя к своим солдатам, стоявшим поодаль, незаметно показал на проходившую мимо женщину и быстро что-то сказал, затем вернувшись ко мне, с минуту разглядывал.
— Ты, сильно изменился Ватель, вот только никак в толк не возьму, как с таким дерьмом могло подобное случиться. Вот чего ты не сдох сразу, чтобы порадовать меня? — Гошье, похоже, все еще не терял надежды вывести меня из себя.
Стоило монаху выйти из храма, как двое солдат двинулись ему вслед, а третий, с большой полотняной сумкой через плечо, остался. Когда он переступил с ноги на ногу раздался негромкий металлический лязг.
"Узнаю сумку. Сам с такой ходил. Значит, Гошье палача с собой прихватил. Похоже, у него вся программа для монаха расписана".
Стоять с заместителем прево возле церкви мы не стали, а пошли в расположенную недалеко таверну, оставив дежурить на площади солдата. Уже начало темнеть, когда в таверне появился один из солдат. Подойдя к столу, за которым мы сидели, он сразу докладывать не стал, а вместо этого бросил на меня косой взгляд. Я усмехнулся, а Жильбер поморщился: — Говори при нем.