Когда я закончил говорить, в наступившей тишине было слышно только частое и хриплое дыхание монаха. Гошье и солдаты смотрели на меня так, словно видели впервые. Я усмехнулся про себя, так как это была предварительная обработка монаха, а вот теперь пришла пора начинать допрос.
— Ответь мне, Антуан Обен: кто подсказал тебе слова твоей проповеди?!
— Никто. Я сам…
— Палач, рви его крайнюю плоть своими клещами!
— Нет! Не надо! Я действительно сам готовил свои речи! Мне хотелось принести больше пользы нашему делу!
— Ты хочешь сказать, что свои противозаконные речи составлял сам? — я задавал ему вопросы быстро, не давая продумать ответ.
— Да. Да! Я сам!
— Кто тебя прислал?! — в моем голосе громыхнула угроза.
— Я… Я родом из Брюсселя, — ответил он мне.
Его голос звучал как признание, тихо и обреченно, но при этом мне было не понятно, что он хотел этим сказать. Возникшую заминку прервал заместитель прево: — Монах, ты подтверждаешь, что являешься человеком герцога Бургундского?
После короткого молчания, мы услышали его тихое признание: — Да. Я бургундец.
"Ага, — только сейчас сообразил я, — а Брюссель сейчас, значит, в Бургундии. Теперь мне еще и местную географию придется прилежно изучать".
— Антуан, ты молод и красив собой. Перед тобой лежит длинная жизнь, которая будет тебя радовать самыми разными удовольствиями. Зачем тебе их лишаться? Или смерть в страшных мучениях тебе привлекательнее красивых женщин и вина? Но тогда позволь тебя спросить: ради кого ты хочешь обречь себя на жуткие муки? Ради чванливых вельмож и жадных епископов? Да они о тебе даже не знают, а те, кто знает, сразу забудут стоит тебе только попасть в беду. Эти люди тебя просто обманули, мой бедный Антуан Обен, — я прибавил доверительности и жалости в голос, — но наш христианнейший король добр и милостив к заблудшим душам. Прояви искренность, и он даст тебе возможность исправить содеянное зло.
Мне не нужно было видеть лицо монаха, чтобы понять, что он уже проиграл борьбу сам с собой и готов стать предателем. Впрочем, он и не боролся по-настоящему, а всего лишь сделал попытку сыграть в героя. Правда, в последствии, он сможет успокоить свою совесть, говоря себе, что сдался не сразу, что он боролся, но обстоятельства оказались сильнее его.
— Настоятель нашего монастыря ведет тайную переписку с господином Кревкером, бургундским канцлером. Я, и один из наших братьев, его письмоносцы.
— Знает ли настоятель о смысле твоих проповедей?
— Нет. Он бы не разрешил мне так делать, — ответил мне монах. — Это я сам для себя решил, посчитав, что слишком мало делаю для нашего дела.
— Теперь скажи мне имя второго письмоносца.
— Жак Виоль.
— Благодарю тебя, Антуан Обен. Ты сделал правильно, что все рассказал нам, — сказал я, а сам неожиданно для себя выдал сарказм: — Родина тебя не забудет, Иуда".
Отойдя в сторону, тем самым, я предоставив Жильберу продолжать допрос.
Прошло еще около двадцати минут, после чего монаха поставили на ноги, но мешка с головы так и не сняли.
— Мы его забираем, — ответил Жильбер на мой вопросительный взгляд, потом добавил. — Ты нам больше не нужен, Ватель. Можешь идти.
Честно говоря, я был доволен тем, как справился с делом, хотя при этом был вынужден признать, что оно оказалось и не таким уж сложным для меня. Теперь осталось все правильно изложить начальству, именно поэтому я спросил у Гошье:
— Вы сейчас куда?
— Не твое собачье дело! Выходи, нам надо склад закрыть.
Ответ меня удивил. Раз дело сделано, значит, начальство должно получить отчет о проделанной работе. Или тут не так? Я вышел в ночь. Судя по сгустившейся темноте, было около двенадцати часов. У меня за спиной щелкнул замок, солдат закрыл склад. Огляделся: по некоторым признакам понял, что мы находились в районе складов торгового квартала. Вот только куда идти в этом переплетении улиц?