Минут через сорок после начала теста я услышала легкий шорох. Алекс встал. Он аккуратно сложил свои листы, подошел к столу преподавателя и молча положил работу. Он не посмотрел в мою сторону, не сделал ни малейшего жеста. Он просто вышел из аудитории, оставив за собой волну завистливых вздохов и шепотков.
Его уход почему-то не вселил в меня страх, а наоборот — заставил сосредоточиться. Я не должна была подвести его. Не его версию материала, а то понимание, которое он в меня вложил.
Я сидела до самого последнего момента, до того, как преподаватель не объявил: «Время вышло». Я перечитывала каждый ответ, проверяла каждую запятую, меняла формулировки. Когда я наконец сдала работу, у меня дрожали руки, а в голове стоял оглушительный гул.
Я вышла в коридор, чувствуя себя выжатой лимоном. Студенты толпились группами, с возбуждением обсуждая вопросы и свои ответы. Я прошла мимо них, жаждая тишины и одиночества, чтобы наконец-то расслабиться.
И тут я увидела его.
Он стоял у огромного окна в конце коридора, прислонившись плечом к раме. В руках он держал раскрытую книгу, но не читал, а смотрел в окно, словно ожидая кого-то. Его профиль был освещен холодным осенним светом.
Когда я поравнялась с ним, он медленно повернул голову. Его серые глаза встретились с моими. В них не было ни любопытства, ни вопроса. Было просто... ожидание.
Я замедлила шаг, сердце снова застучало, но на этот раз не от страха. Он ждал. Меня.
— Справилась? — спросил он. Его голос был ровным, но в нем не было привычной ледяной отстраненности.
Я смогла лишь кивнуть, все еще не в силах говорить. Мы стояли друг напротив друга в почти пустом коридоре, и тишина между нами была оглушительной.
Он оттолкнулся от стены и сделал шаг ко мне.
— Пошли, — сказал он просто, как нечто само собой разумеющееся.
— Куда? — наконец выдавила я.
— Ты же не завтракала, — констатировал он, и в его взгляде я прочитала нечто, от чего по телу разлилось тепло. Он заметил. Заметил, что я так нервничала, что у меня не было ни минуты на еду.
Мы вышли из университетского здания. Он не предлагал руку, не пытался заговорить. Он просто шел рядом, и его присутствие было на удивление... успокаивающим. Он привел меня в маленькое кафе в двух кварталах от университета, куда я никогда бы не зашла одна — слишком уютное, слишком «свое».
Он заказал два капучино и кусок теплого яблочного пирога. Когда официант ушел, он снова посмотрел на меня.
— Ты хорошо справилась, — сказал он, и это прозвучало не как пустая похвала, а как констатация факта, в которой он был абсолютно уверен.
— Я... я не знаю, — честно призналась я. — Я так волновалась.
— Это нормально, — он отломил кусочек пирога, но не стал его есть. — Волноваться — значит принимать вызов всерьез.
Мы пили кофе, и я впервые за все время разговаривала с ним не как с пугающей иконой, а как с... человеком. Мы не говорили о тесте. Мы говорили о книгах. Оказалось, он предпочитает нон-фикшн и биографии, но с уважением относился к классике, которую обожала я. Его мнения были резкими, точными и всегда обоснованными. В его словах не было ни капли высокомерия, лишь глубокая, спокойная уверенность в своих знаниях.
Когда мы вышли из кафе, дождь уже кончился, и сквозь разорванные облака пробивалось солнце. Он проводил меня до самого общежития. На пороге я остановилась.
— Спасибо, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — За все. За конспекты. За объяснения. И... за пирог.
Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое, чего я раньше не видела. Что-то теплое и глубокое.
— Не за что, Амелия, — произнес он мое имя, и оно прозвучало в его устах как нечто особенное, значимое.
Он повернулся и ушел, не оглядываясь. А я стояла на ступеньках и понимала, что что-то изменилось. Не только в нем. Во мне. Ледяной принц растаял. И на его месте оказался человек. Очень умный, очень сдержанный и, как выяснилось, невероятно добрый. И этот человек был для меня теперь в тысячу раз опаснее, потому что я больше не могла убежать от него. Потому что я уже не хотела.