— Как ты? Все хорошо? Не сильно устаешь? — посыпались вопросы от мамы.
— Все хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал чуть выше обычного. — Очень хорошо, вообще-то.
Я принялась рассказывать им о тесте, о лекциях, о Лилу. Я говорила быстро, насыщенно, стараясь заполнить каждую секунду эфира нейтральными подробностями. Но папа молчал и смотрел на меня своим пронзительным, видящим насквозь взглядом.
— Амелия, — мягко прервал он мой поток слов. — С тобой все в порядке? Ты выглядишь... по-другому.
Я замерла. «По-другому». Он заметил. Конечно, заметил. Он всегда читал меня как открытую книгу.
— Я... просто привыкаю, — попыталась я увернуться. — Стало немного легче с языком. И с учебой.
Мама что-то говорила о том, как рада это слышать, но папа не отводил от меня взгляда.
— Ты уверена? — спросил он. Всего два слова. Но в них был весь мой мир — мир, в котором я была его маленькой девочкой, и он чувствовал каждую мою перемену.
Я понимала, что не могу солгать. Не полностью.
— Я... я познакомилась с одним парнем, — выпалила я, глядя в стол, а не в камеру. — Он... он помогает мне с учебой. И он очень добрый.
Тишина в эфире стала густой и тягучей. Я рискнула поднять глаза. Мама смотрела на меня с затаенным любопытством и легкой тревогой. Папа... его лицо было невозмутимым, но я видела, как напряглись мышцы его челюсти.
— Парень? — произнес он нейтрально. — И кто же этот... добрый молодой человек?
— Алекс, — прошептала я. — Его зовут Алекс Дел. Он... он местный. Занимается фехтованием. Очень серьезный студент.
Я описывала его так, как описал бы родителям любого приятеля. Но мой голос, должно быть, выдавал меня. Он звучал тише, нежнее, когда я произносила его имя.
— И он тебе нравится? — прямо спросила мама, ее глаза блестели.
Я почувствовала, как горит все мое лицо. Я могла только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова.
Папа тяжело вздохнул. Он провел рукой по лицу.
— Цветочек... ты так далеко от дома. Ты только начала адаптироваться. Ты уверена, что это... правильно? Слишком быстро?
Его забота была такой знакомой, такой теплой. И такой душащей в этот момент.
— Пап, я не ребенок, — сказала я тихо, но твердо. — И он... он не делает меня несчастной. Наоборот.
Я рассказала им. Не все, конечно. Я не говорила о том, как он смотрит на меня, или о том, как его пальцы коснулись моей щеки. Я рассказала о том, как он молча поделился конспектом. Как заметил, что я не завтракала. Как терпеливо объяснял сложные темы. Я рисовала портрет человека ответственного, серьезного, надежного.
Мама начала улыбаться, ее тревога постепенно таяла. Но папа все еще смотрел серьезно.
— Просто... будь осторожна, дочка, — сказал он наконец. — Твое сердце всегда было таким открытым. Я не хочу, чтобы его разбили там, вдали от дома.
— Он не такой, пап, — прошептала я. — Он другой.
Мы поговорили еще несколько минут о бытовых вещах — о деньгах, о погоде, о том, как их дела. Когда мы закончили разговор и экран погас, я откинулась на подушки.
Их беспокойство было понятным. Оно шло от любви. Но впервые в жизни их любовь ощущалась как цепи. Цепи, которые пытались удержать меня в том мире, где я была «папиным цветочком». А я... я уже вырвалась из того горшка. И меня манил свежий ветер. Ветер по имени Алекс.
Я знала, что они волнуются. Но я также знала, что не могу позволить их страху испортить то новое, хрупкое и прекрасное, что начиналось в моей жизни. Впервые я чувствовала, что становлюсь взрослой. Не потому, что уехала за границу, а потому, что у меня появилась своя тайна. Своя жизнь. Свое сердце, которое билось чаще не из-за страха, а из-за предвкушения.
И я была готова защищать это новое чувство. Даже от самой теплой и заботливой любви.
Прошла неделя. Неделя, состоящая из утренних «случайных» встреч у входа в университет, совместных обедов, где его колено теперь всегда нежно касалось моего под столом, и долгих часов в библиотеке, когда мы молча сидели рядом, погруженные в книги, но остро осознающие присутствие друг друга.