«I… I am sorry?» — выдавила я, и мой голос прозвучал тонко и жалко.
Он повторил вопрос медленнее, но от этого смысл не стал яснее. Глаза сокурсников были устремлены на меня. В них не было злобы, лишь легкое любопытство и… нет, не любопытство. Снисхождение. Такое, каким смотрят на милого, но неловкого щенка. Я пробормотала что-то невнятное и опустила голову, чувствуя, как пылают мои щеки. В тот момент я готова была провалиться сквозь землю.
Языковой барьер оказался не просто неудобством. Это была настоящая тюрьма. Я могла думать, могла чувствовать, но не могла выразить ничего из этого. Моя личность, мой ум, моя душа — все было заперто внутри, беспомощное и немое. Я ходила по улицам этого красивого, чужого города, слышала смех, обрывки разговоров, музыку из кафе — и была от всего этого отделена невидимым, но прочным стеклом. Я была призраком в мире живых.
Вечера были худшими. Я закрывалась в своей клетке-комнате, пока Фрауке пропадала бог знает где, и звонила домой. Голос отца был якорем в бушующем море одиночества.
— Как ты, цветочек мой? Все хорошо?
— Все прекрасно, пап, — лгала я, сжимая телефон так, что кости белели. — Учеба интересная, ребята все дружелюбные. Все замечательно.
Я рассказывала ему о выдуманных лекциях и несуществующих друзьях, а сама смотрела в оконное стекло, за которым горели чужие, безразличные окна, и тихо плакала от страха и тоски. Я боялась всего: не сдать сессию, не найти друзей, потратить этот драгоценный год впустую. Я боялась, что так и останусь навсегда этой немой, невидимой девочкой в платье в цветочек, которая приехала не в ту сказку.
Мир лежал у моих ног, как и мечтала. Но он оказался холодным, твердым и безжалостным. И я не знала, хватит ли у меня сил сделать по нему хотя бы один шаг.
Глава 2
Если бы хандра имела цвет, она была бы серой, как небо за окном, низкое и мутное, нависшее над крышами чужих домов. Она въелась в стены моей комнаты, пропитала тонкий матрас и даже страницы учебников, которые я тщетно пыталась читать. Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала: я открывала глаза, и первым делом меня накрывало волной осознания — я здесь одна. Не в драматическом смысле, а в самом что ни на есть бытовом: не с кем перемолвиться словом, некому улыбнуться. Даже моя соседка Фрауке, чье присутствие выдавало лишь похрапывание за тонкой стенкой, была скорее элементом пейзажа, чем живым существом.
Лекции превратились в подобие киносеанса на неизвестном языке. Я сидела в задних рядах, впитывая интонации профессоров, улавливая знакомые термины, которые всплывали, как островки в бурном потоке речи. Но связать их в единое смысловое полотно было выше моих сил. Моя рука выводила в тетради не конспекты, а причудливые узоры на полях. Я чувствовала себя радиоприемником, настроенным не на ту волну: вокруг бушевала жизнь, идеи, споры, а я ловила лишь статичный шум.
Голод и пустой холодильник в конце концов заставили меня принять неизбежное. Поход в супермаркет стал для меня квестом, к которому я готовилась, как к экзамену. Я выписала на бумажку названия необходимых продуктов, вооружилась словарем и с трепещущим сердцем переступила порог царства изобилия, которое стало для меня лабиринтом.
Я заблудилась среди полок. Все эти банки, пакеты, коробки с яркими этикетками, испещренные непонятными словами, вызывали панику. Я стояла перед стеной с йогуртами — их были десятки, нет, сотни! — и чувствовала себя полной идиоткой. Какой из них несладкий? Где здесь просто кефир? Мои пальцы нервно перебирали упаковки.
— Выбираешь? — раздался рядом голос.
Я так вздрогнула, что уронила небольшую баночку. Рядом стояла девушка. Не просто девушка — воплощение того, чего мне так не хватало: жизненной силы. Ее рыжие кудри, сбежавшие из растрепанного пучка, казалось, искрились от энергии. В уголках ее глаз собрались лучики смешинок, а в руках она держала корзину, заваленную самыми невероятными сочетаниями продуктов.
— Извините, я… — начала я на своем корявом английском, чувствуя, как горит лицо.