Но самое странное было не это. Пока я сидела, сгорбившись, пытаясь стать невидимкой, я украдкой взглянула на него еще раз. И мне показалось — наверняка, это была игра света или мое воображение, — но мне показалось, что в этих ледяных глазах на секунду мелькнула искра. Быстрая, как вспышка фотоаппарата. Не тепла, нет. Скорее, острого, сконцентрированного интереса. И так же быстро погасла, оставив после себя лишь прежнюю, непробиваемую стену холода.
Оставшиеся несколько часов того дня прошли в размытом, сюрреалистичном ритме. После столовой компания плавно переместилась в библиотеку, и Лилу, с ее неукротимой энергией, просто взяла меня под руку и потащила за собой, не оставляя шансов на отступление. Я сидела в глубоком кожаном кресле, окруженная гулкой тишиной зала и немым, но ощутимым присутствием Алекса. Он устроился напротив, погрузившись в книгу по архитектуре, его поза была воплощением отстраненной сосредоточенности. Но я чувствовала его взгляд. Казалось, даже когда он смотрел в страницы, какая-то часть его внимания была прикована ко мне, как радар, сканирующий незваного гостя. Было жутко и в то же время пьяняще. Я ловила себя на том, что украдкой изучаю линию его скулы, тень от длинных ресниц, и тут же, сгорая от стыда, утыкалась в свой учебник.
Вернувшись в свою комнату-келью, я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, выпуская воздух, которого, казалось, не хватало все эти часы. Эйфория от знакомства с Лилу потихоньку улетучилась, обнажив нервное истощение и груз предстоящей учебы. На вечер было задание — прочитать главу по теории литературы и написать эссе на тему «Символизм в современной поэзии». Для носителя языка — пара пустяков. Для меня — ночной кошмар.
Я открыла учебник. Буквы плыли перед глазами, сливаясь в серые, бессмысленные полосы. Мозг отказывался воспринимать сложные синтаксические конструкции и абстрактные понятия. Мысли упрямо возвращались к сегодняшнему дню: к теплой улыбке Лилу, к шумному столу в столовой и к ледяному, безмолвному присутствию, которое перевешивало все остальное.
Я билась над текстами до глубокой ночи. Заварила весь свой запас растворимого кофе — горькая, коричневая жижа в кружке с надписью «Папина принцесса» лишь сильнее подчеркивала мое нынешнее жалкое состояние. За окном давно погасли огни, город погрузился в сон, а я все сидела, уткнувшись в исписанные листы, пытаясь выжать из себя хоть что-то связное. Черновик был испещрен пометками, зачеркиваниями и каракулями. В какой-то момент мои веки стали тяжелыми, как свинцовые шторы. Голова валилась на стол. «Пять минут, — убеждала я себя, положив щекой на прохладную, шершавую страницу учебника. — Просто пять минут…»
Следующее, что я почувствовала, — это резкий, пронзительный визг будильника на телефоне. Я дернулась, как от удара током, смахнула его со стола, и он с глухим стуком упал на ковер. Слепящий свет экрана в полумраке комнаты выжег на сетчатке цифры: 8:55. Пара начиналась в 9:00.
Паника, острая, животная и безрассудная, ударила в виски. Адреналин пронзил все тело, заставив его действовать с нечеловеческой скоростью. Я вскочила, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в ушах. Не было времени ни на что. Ни на душ, ни на расчесывание, ни на выбор одежды. Я сдернула пижаму и натянула первое, что попалось под руку — старый, мятый серый свитер и потертые джинсы. Наскоро набрала в ладони ледяной воды, провела мокрыми пальцами по коротким, торчащим в разные стороны волосам, сунула в рюкзак учебники, тетради и вылетела из комнаты, не помня себя, забыв даже зубную щетку.
Я мчалась по бесконечным коридорам общежития, потом по улицам, как преследуемая фурия. В ушах звенело, в легких обжигающе пересыхало. Свитер, колючий и неудобный, налип на вспотевшую спину. Ворвавшись в здание университета, я взлетела по лестнице, едва не снося по пути таких же сонных, заторможенных студентов. До аудитории оставалось несколько шагов, когда над головой прозвенел оглушительный, неумолимый звонок. Я рванула на себя тяжелую дверь и, запыхавшаяся, с пылающими, как раскаленные угли, щеками, проскользнула внутрь, стараясь быть как можно незаметнее.
Профессор Харрис, седовласый и невозмутимый, уже стоял за кафедрой, раскладывая свои конспекты. Он бросил на меня неодобрительный, тяжелый взгляд поверх очков. Я, не поднимая глаз, поплелась, как преступник к эшафоту, к первому свободному месту у прохода, в самом конце ряда, и буквально рухнула на стул, стараясь дышать тише и глубже. Скинув рюкзак, я с тоской посмотрела на экран телефона, где цифра «5» — минут опоздания — казалась мне клеймом позора. И только тогда, когда пульс начал понемногу успокаиваться, а дыхание выравниваться, я рискнула поднять голову и осмотреться, чувствуя себя выброшенной на берег после кораблекрушения.