Мое сердце, и без того учащенно бившееся, просто замерло, пропустив один удар, потом другой, и снова застучало, но теперь уже с какой-то глухой, болезненной частотой.
На соседнем стуле, откинувшись на спинку и медленно, почти лениво перелистывая страницу конспекта, сидел Алекс Дел.
Он был так близко, что я могла разглядеть каждую деталь. Идеальную линию его брови, тонкую, качественную ткань его темно-синего джемпера, на котором не было ни морщинки, ни соринки. Длинные, уверенные пальцы с ровно подстриженными ногтями лежали на полях тетради, заполненной аккуратным, стремительным почерком. От него пахло чем-то холодным, чистым и дорогим — как лесной воздух в морозное утро, с легкими нотами мыса и свежего белья.
Я застыла, чувствуя, как вся кровь разом отливает от лица, оставляя леденящую пустоту, а затем приливает обратно, заливая щеки, шею, уши густым, предательским румянцем. Вся вчерашняя уверенность, добытая с таким трудом, испарилась без следа. Я снова была той самой Амелией — незаметной, вечно краснеющей, вечно все делающей невпопад. Мой мятый свитер, растрепанные волосы и дикий взгляд казались мне теперь ужасающим контрастом его безупречной, ледяной собранности.
Он повернул голову. Медленно, как бы нехотя. Его серые глаза, бездонные и ясные, скользнули по мне — с ног до головы, задерживаясь на растрепанных прядях волос, на алом пятне на щеке. В них не было ни удивления, ни насмешки, ни раздражения. Лишь все то же бездонное, нечитаемое спокойствие, которое было страшнее любого осуждения.
Его губы едва заметно дрогнули. Не в улыбке. Скорее, в легком, почти невидимом движении.
— Ты в порядке? — тихо спросил он. Его голос был низким, ровным, бархатным, но абсолютно пустым, без единой нотки участия или интереса. Простая, вежливая констатация факта, которую можно было бы адресовать неодушевленному предмету.
Я смогла лишь кинуть короткий, предательски дрогнувший кивок, прежде чем снова уткнуться в свой учебник, не видя перед собой ни единой буквы. Весь мир сузился до пространства между нашими двумя столами. До невыносимой близости этого ледяного принца, который, казалось, видел насквозь всю мою жалкую, неловкую сущность. Я сидела, затаив дыхание, боясь пошевелиться, боясь даже страницу перелистнуть, чтобы не привлечь к себе ни капли внимания. И я поняла, с замирающим чувством в животе, что эта пара станет для меня самой долгой и мучительной в моей жизни.
Глава 3
Профессор Харрис начал лекцию. Его голос, размеренный и глубокий, заполнил аудиторию, но для меня он оставался лишь потоком звуков, лишенных смысла. Я сидела, вцепившись в ручку, и отчаянно пыталась записать хоть что-то. Мои записи были хаотичным набором слов, которые я успевала уловить: «...нарратив...», «...постмодернизм...», «...дискурс...». Они висели в тетради одинокими островками, не связанные мостиками предлогов и глаголов. Я чувствовала, как паника, липкая и холодная, снова подползает к горлу. Каждое предложение профессора было для меня китайской грамотой, и я безнадежно отставала, пытаясь расшифровать хотя бы общий смысл.
Я украдкой взглянула на Алекса. Его тетрадь была образцом порядка. Столбцы ровных, почти каллиграфических записей, ключевые термины были подчеркнуты, на полях он делал пометки своей стремительной латинской «v». Он записывал не все подряд, а вычленял суть, и делал это с такой легкостью, будто просто дышал. Эта безупречная организованность лишь сильнее подчеркивала мой собственный хаос.
Прошло минут двадцать. Я уже почти смирилась с тем, что сегодняшняя лекция для меня потеряна, и просто механически водила ручкой по бумаге, рисуя на полях беспомощные загогулины. Внезапно я почувствовала легкое движение рядом. Алекс, не глядя на меня, аккуратно развернул свою тетрадь и подвинул ее к краю стола, на самое расстояние, которое еще можно было считать вежливым, не привлекая всеобщего внимания.
Я замерла, не понимая. Он продолжал смотреть на профессора, его лицо оставалось невозмутимым, но его палец легонько постучал по странице, как бы указывая на нее.