В какой-то момент я потянулась за салфеткой, которая лежала почти рядом с его тарелкой. Я не рассчитала движение и нечаянно задела локтем его стакан с водой. Ледяная жидкость плеснула через край, и несколько капель упали мне на колено.
Я вся сжалась, ожидая если не гнева, то уж точно раздраженного взгляда. Но его реакция была молниеносной и абсолютно автоматической. Не отрывая глаз от телефона, его рука легким движением подхватила салфетницу и передвинула ее прямо ко мне. Ровно настолько, чтобы я могла легко дотянуться. Ни слова. Ни взгляда. Просто движение, точное и выверенное, как у машины.
Я промокла капли, сердце бешено колотилось. Что это было? Вежливость? Инстинкт?
Позже, когда я наклонилась, чтобы поднять упавшую вилку, его рука так же незаметно прикрыла острый угол стола, о который я могла удариться головой. Снова — никакого зрительного контакта, ни малейшего изменения в позе. Он продолжал читать что-то на своем телефоне, но его внимание, казалось, каким-то шестым чувством отслеживало все мои неловкие движения.
Это было самое странное ощущение — быть под невидимым, но очень реальным колпаком заботы, исходящей от человека, который всеми силами демонстрировал, что тебя для него не существует. Это сбивало с толку, бесило и в то же время заставляло что-то теплое и непослушное шевелиться в груди.
Обед подошел к концу. Ребята начали расходиться. Я собрала свои вещи, пробормотала «спасибо за компанию» и направилась к выходу, жаждая поскорее остаться одной и разобраться в этом водовороте чувств.
Я вышла в коридор и сделала несколько шагов, как вдруг услышала за собой четкие, размеренные шаги. Я обернулась. Это был Алекс. Он шел в нескольких метрах позади, его руки были в карманах, взгляд устремлен вперед. Он не пытался меня догнать, не проявлял никакого интереса. Просто шел в том же направлении.
Мы шли так по длинному коридору — я впереди, он сзади, — и это молчаливое шествие казалось мне самым напряженным моментом за весь день. Каждый нерв в моем теле был натянут как струна.
Подойдя к аудитории, я потянулась к тяжелой деревянной двери. Но прежде чем я успела до нее дотронуться, его рука протянулась вперед, и он придержал ее для меня, пропуская вперед. Его пальцы едва не коснулись моей руки, я почувствовала исходящее от него легкое тепло. Я проскользнула внутрь, пробормотав «спасибо» так тихо, что сама едва услышала. Он не ответил.
В аудитории еще было мало народу. Я направилась к своему привычному месту в середине ряда, но мое внимание привлекло движение позади меня. Алекс подошел к своему столу в первом ряду, но вместо того чтобы сесть, он легким, почти неуловимым жестом отодвинул соседний стул. Он не смотрел на меня. Он просто положил руку на спинку стула, отодвинул его на сантиметр, достал свою тетрадь и сел на свое место.
Сердце у меня замерло. Это был не случайный жест. Это было приглашение. Молчаливое, ненавязчивое, которое можно было легко проигнорировать, сделав вид, что не заметил.
Что во мне больше — страх или любопытство? Страх снова обжечься о его ледяное равнодушие? Или любопытство — что скрывается за этой маской? Что заставляет его, человека, который «скорее проигнорирует твое падение в обморок», совершать эти странные, автоматические акты заботы?
Сделав глубокий вдох, я переменила курс и, стараясь, чтобы мои ноги не дрожали, подошла к отодвинутому стулу и села рядом с ним.
Он не повернулся, не кивнул. Он просто открыл тетрадь и приготовился к лекции. Но в напряженной тишине между нами повисло нечто новое. Немое соглашение. Необъяснимое, хрупкое и пугающее. И я понимала, что пересекла какую-то невидимую черту, отступать от которой было уже поздно.
Лекция началась, но я не слышала ни слова. Все мое существо было сосредоточено на пространстве между нашими двумя столами. На расстоянии, которое можно было измерить сантиметрами, но которое ощущалось как пропасть. Я сидела, выпрямив спину, стараясь дышать тише, двигаться плавнее, быть меньше. Будто любое неверное движение могло разбить хрупкое стекло этого непонятного перемирия.
Он был абсолютно спокоен. Его внимание принадлежало профессору, его рука выводила в тетради ровные строчки. Но я ловила себя на мысли, что его сосредоточенность была какая-то… демонстративная. Слишком идеальная, чтобы быть настоящей. Как будто он тоже играл роль — роль человека, которого ничто не отвлекает.