- Что-то ты сегодня больно задумчива? – заметила матушка чуть погодя, наблюдая за тем, как девушка нехотя ковыряется в тарелке с зелеными щами. - Аль не по нраву обед?
- Отчего ж не по нраву? - удивленно вскинула брови Умила. - Очень вкусно, как и всегда...
- Может случилось чего, пока по лесу ветер гоняла? – подозрительно уставилась на неё мать.
- Да, что случится-то может?! - притворно удивилась девушка,передернув хрупкими плечами. - На дюжину верст ни души, только мы да звери. Да, и те уже, что ручные... Голова шибко разболелась, поди солнце голову нажгло...
- Сколько раз говорила, не ходи непокрытой... - осуждающе покачала головой мать. - Да все снова-здорово. Отвар тебе сделаю... - поднялась с лавки женщина, начиная перебирать небольшие корзины с сухими травами.
- Не стоит, матушка... - отодвинув тарелку, Умила встала со скамьи, и нежно обняв мать сзади, положила той голову на плечо. - Сама же говоришь, что сон от любых хворей спас найдет...
- И то верно... - улыбнулась женщина, погладив мягкие вороные волосы дочери. - Ну, ступай укладывайся, а я еще землянику переберу... Да и твою добычу сегодняшнюю пучками перевязать надобно. На чердак их отправлю, нехай сушатся...
Поцеловав мать в щеку, девушка выскочила из дома: перед сном надлежало освежиться.
Деревяная бочка с дождевой водой охладила распалённую кожу Умилы да притупила головную боль. Однако с чувством вины за обман матери справиться оказалась неспособна. Никогда ранее Умила не таилась от самого близкого ей человека, который посвятил ей всю свою жизнь.
- И отчего не сказала? – прошептала девушка, вглядываясь в своё отражение в бочке.
Оттуда на нее смотрела еще юная миловидная девушка с большими глазами цвета ясного летнего неба. Длинные смоляные волосы были растрепаны и непослушно оплетали мокрое лицо виноватой красавицы.
- Облудка![1] - зло выговорила своему отражению Умила, и яростно ударила ладонью по водной глади. - Завтра всё, как пить дать, расскажу, неча от матушки тайны стеречь! - решила она, в конце концов, и отправилась в избу.
На лес опускались вязкие сумерки. Звонко затрещали сверчки, усердно пытаясь переиграть заливистого соловья, обосновавшегося неподалеку от лесного жилища да ежедневно прощающегося с уходящим летним днем мелодичной трелью.
Небольшой деревянный домик, построенный когда-то еще мужем Жданы, озаряла небольшая лучина. Русоволосая женщина с редкой проседью в волосах сидела за столом умело стягивая вялые травы в небольшие стройные пучки. Ласковый взгляд её то и дело обращался к мирно спящей девушке, лицо которой во сне стало уж больно по-детски чистым и наивным. Рядом с лавкой Умилы калачиком свернулся и Лужик, выклянчивший у женщины позволения заночевать сегодня под крышей их дома. Уж дюже не взлюбил он свою тесную будку…
- Настоящий шалопай... - усмехнулась женщина и резко вздрогнула, когда небольшой шип нежного на вид растения яростно воткнулся в натруженную подушечку ее большого пальца.
- Ох, и михрютка![2] - едва слышно обругала себя женщина и вдруг замерла, заметив, как на постели завозилась её дочь. Волосы черными лентами раскинулись по светлому льну вышитой гладью подушки, маленький прямой нос девушки время от времени смешно морщился из-за непослушного локона, что щекотал его, поднимаемый силой её же дыхания.
- Совсем дитя, прямо как в тот день... - умилилась женщина, погружаясь в воспоминания, бережно хранимые ею уже восемнадцать зим.
***
Вторую седмицу Ждана не находила себя места: вышедший на охоту муж до сих пор не воротился... В нетерпении женщина меряла шагами избу, то и дело бросая взгляд в небольшое окошко, выходящее аккурат на деревенскую дорогу, ведущую из леса.
- Где ж ты, Радим?! Любушка мой... - в который раз вопрошала она шепотом, то и дела отирая взмокшие ладони о расшитый снежинками потертый передник.
Некстати вспомнился вчерашний разговор со старостой деревни, принесшим ей вести с поисков мужа, а скорее всё ж отсутствие всяких вестей.
- Как в воду канул... - качал головой Горемысл, расположившись на топчане возле горячей печи, - ни следа… Будто и не заходил он в лес вовсе…