- Сами же видали его... - напомнила женщина, - праздник в деревне гуляли, все-то его в лес уходящим и приметили.
Муж всегда любил охотиться аккурат на Коляду[3]. Говаривал, будто зверь в этот день точно сам в силки бежит. Да, в этот раз, видать, что-то не так пошло. Почти миновали уже и святки, закончились все гуляния да гадания, а Радим так и не воротился в родной дом.
- Может завтра при свете дня… - начала было Ждана, но осеклась, увидев нахмуренные брови старосты.
- Ты, Ждана, жена хорошая. Мужа своего почитаешь, да ждешь, как и подобает… Да только искать его боле смысла нет… Да и не пойдет уж никто. Нынче морозы крепкие зарядили, мужики и так уж все изморозились, поди ж седмицу ищем, а все бестолку...
Горькие слёзы хлынули из глаз молодой женщины, растерявшийся Горемысл неуклюже обнял её, пытаясь утешить.
- Ну полно-полно, Ждана, - прошептал он, - всяко в жизни бывает, что уж тут слёзы лить?! Жаль Радима… Хороший мужик был, да охотник отменный. Неведомо никому, насколько Макошь[4] длинной нить его судьбы спряла... Тебе крепиться надобно! - сжал он её плечи, слегка отстраняясь. - Прими – теперь вдовая ты. А уж коль помощь какая, по хозяйству иль так, вся деревня тебе подмогнет, сама ведаешь…
Женщина лишь только слабо кивнула, погруженная в свои печальные думы, едва ли вслушиваясь в утешающие речи старосты.
- Ну, пойду я... - неловко произнес мужчина, вглядываясь в рассеянный взгляд красных вспухших от солёной влаги глаз Жданы, и дождавшись легкого кивка, направился к двери, да не дойдя пары шагов, вдруг обернулся.
- К тебе может прислать кого? Зарьку аль Верейку? Вместе-то всё ж сподручнее горе переживать…
- Не надобно... - покачала головой женщина, с ужасом представляя, как скоро местные кумушки затопят хату горестными стенаниями и причитаниями о её Радиме.
- Ну, как знаешь... - почесал затылок Горемысл и, натянув на голову меховую шапку, вышел за дверь.
Несколько минут невидящим взглядом буравила её Ждана, вспоминая, как муж латал покосившиеся от времени створки, да приговаривал, что дверь эта еще и внукам их службу сослужит.
Грустно улыбнувшись теплым воспоминаниям Ждана опустилась на скамью, придвинутую к дубовому столу. Проведя нежно рукой по шероховатому дереву, женщина обреченно опустила голову на руки и направив свой взгляд на окно, за которым не первый день бушевала вьюга, прошептала:
- Не сослужит, Радим, ни детям, ни внукам…
Осознание одиночества горечью накатило на женщину, выбивая из груди горестный всхлип. С печалью осознала Ждана, что не осталось на свете ни частицы от её любимого мужа.
Долгожданный сын, изволивший появится на свет аккурат на Купалу[5], не успел испить ни капли воздуха.
- Придушила ты его... - недовольно каркала старая повитуха, зло обтирая синюшного младенца.
Только лишь муж никогда не винил и как мог ободрял Ждану.
- Будут у нас еще дети, - нежно гладил он её по волосам, - пять сыновей и шестая дочка.
- Да только ни мужа теперь, ни сыновей, ни дочери, никого… - пронеслось в голове тихим надрывным шелестом. - Как жить теперь, для чего?!!
Обессилевшая молодая женщина не находила ответов на эти вопросы, и вдоволь измучив себя терзаниями, погрузилась в тревожный сон.
За окном пела вьюга. Сильный порыв холодного ветра зло бросил ледяные крупинки в окно, заставив стекла недовольно затрещать. Вдали залаял соседский пес. Ждана, скинув с себя сонное оцепенение, бросилась к окну. Чудилось, будто там, вдали, объятый снежным крошевом сквозь вьюгу неспешным шагом пробирался её Радим. Судорожно дыша на заледеневшее стекло, Ждана что есть мочи вглядывалась в белое полотно зимнего вечера.
- Показалось... - разочарованно прошептала женщина и устало оперлась лбом о холодное окно.
- Не жди его, - раздался звонкий голос позади, заставив Ждану в испуге обернуться.
Прямо напротив неё за веретеном, подаренном когда-то Ждане её бабкой, сидела женщина. Возраст её определить было невозможно: тяжелый взгляд голубых глаз выдавал в ней вековую старицу, тогда как свежее лико принадлежало совсем еще юной особе. Одной рукой гостья придерживала кудель, другой неспешно вращала веретено.
- Не вернется муж твой, - проговорила она, не отрывая взгляда от скручивающейся шерсти, - оборвана нить его жизни.