- Что за звери младенца каленым железом жгут?! – рассердился князь, зло хлопнув Врана по крупу.
Конь протестующе заржал, но ход ускорил.
- Люд, что при первом взгляде благочестивцами слывут, да на деле не далеко от нечисти ушли… Матушка говаривала, будто часто так в деревнях от неугодных дитять избавлялись. Заклеймили крестом да под шумок погубили. Думала она раньше, что взаправду все те истории о нечисти в телах младых, да поразмыслив поняла, что все это побасенки душегубов…
- А тебя не погубили… - задумчиво заключил Святобор.
- Знамо так, уж и не ведаю к добру ли. Может и впрямь я чадо черное, от того и жизнь мне нечисть сохранила да в добрые руки пристроила…
- Какие небылицы в голове твоей хороводы водят! – рассмеялся князь. И от смеха его вдруг на душе так легко стало, будто грозовые тучи ветром сдуло да радужный серп на небе растянулся.
– Ты скажи, нечисть хоть раз в глаза видала?
Умила отрицательно покачала головой, а воин продолжил:
- И я не видал. Да и бабы те толоконные отродясь, небось, в глаза её не видывали, да всё в сказки верят и жизнь им дают…
- Может и так… - неуверенно пожала плечами травница. – А может и впрямь от меня несчастья, что от одуванчика пухом разлетаются…
- Вздор! – отрезал Святобор. – Какое ж несчастье, коль ты меня с того света несколько вёрст пёрла…
- Дитя сожглось…
- Уж знала б ты, сколько раз молокососами мы всяко-разно издирались… Матушка моя всегда приговаривала: «Коль голова дурна, так и гузно[1] саднит» … - тепло улыбнулся он, вспоминаю наказы матери.
Не зная, что ему на это ответить, Умила погрузилась в мир собственных мыслей и терзаний. Дальнейший путь их проходил в молчании.
Вечером, когда прохладный ветер донес до путников ароматный дым костров из деревни Стоичи, травница поёжилась и спросила:
- Неужто добрались уж?
- Добрались… - задумчиво протянул Святобор. – Коль не желаешь в деревню заходить, можем и тут устроиться…
- Ты ж о лавке да тепле хаты с утра мечтал?
- И получше я нам постель сыскать могу... - улыбнулся князь, кивком указывая на высокий стог сена, громадным муравейником выросший посреди лысой поляны.
- Не хочу в деревню... - прошептала Умила тихо, - страшно…
Покрепче обхватив стройный девичий стан, князь направил Врана к центру плешивый поляны, где им предстояло провести сегодняшнюю ночь.
Примяв сено да углубив выемку для их тел, двое наскоро отужинавши да обработав заживающую рану, улеглись на мягкую, ароматную, нагретую солнцем травяную пелерину.
- Лучше чем в хате… - прошептал Святобор и провалился в глубокий сон.
Измученная событиями уходящего дня, Умила долго ворочалась, все сильнее закапываясь в сухость щекочущих травинок, да не найдя себе удобного места, привались к теплому боку князя и довольная окунулась в мир грез и сновидений.
[1] Гузно – место пониже спины.
Глава 17
Умила
Горячо, как же горячо… Теперь понимала Умила, что чувствует котелок, оставленный в пасти бездушной печи.
Всё тело её покрылось испариной, дышать становилось труднее с каждой минутой. Въедливый дым мазнул по глазам, заставляя девушку, что есть сил зажмуриться в попытке избавиться от яростного щипания. Горячий смрад забивался в лёгкие и наполнял их до отказа, выбиваясь оттуда надрывным глухим кашлем.
Кожу нещадно пекло, казалось, волосы на голове начали плавиться, стекая вниз грязным потоком липкой смолы.
Жадный огонь подобрался к голым ступням. Подобно дворовому псу он осторожно обнюхал их, а затем нежно мазнул по ним своим голодным языком. Однако аппетит его был огромен, и спустя пару секунд он беспощадно вгрызался в беспомощное тело.
Горло саднило, крик рвавшийся наружу застрял внутри, тараня нутро. Перед глазами стояла белая пелена дыма, тошнотворно пахло горелой плотью.
Вдруг едкий туман рассеялся, и Умила увидела перекошенное ненавистью и особым злорадством лицо Ивошки. Губы её кривились, выплёвывая злые слова, которые девушка не слышала из-за яростного рева огня. Рядом с Ивошкой стоял её младший сын Бошик, что с обидой взирал на травницу, то и дело яростно потрясая ей маленьким обожжённым кулачком.