Скафон с детства мечтал стать купцом. Пока братья пропадали в лесу, оттачивая навыки боя и охоты, он бродил по рыночной площади, изучая повадки людей.
С самого дня смерти Морана, он с опаской приглядывал за тем, как ведёт себя Сигурд. Хоть старший брат был похож на отца, как две капли воды, с самого его рождения по деревне ходили о нём разные слухи. Говорили, что Хельга родила сына только благодаря колдовству. И ещё говорили, что это счастье принесли ей Навьи тролли. А после того, как Сигурд впервые пролил кровь соседского пса, стали поговаривать, что и в его собственных венах течёт тролья кровь.
Скафон не очень-то верил сказкам про эльфов и троллей. А Сигурд не очень-то слушал россказни торговок и потому мало знал об этих слухах, и всё же изредка их отголоски доносились до его ушей.
Теперь, когда пролилась человеческая кровь, кровь воина из дома Олафа, языки стали чесать вдвое быстрей.
А Скафон смотрел, слушал и думал. Троллем был Сигурд или нет, ему было всё равно. Но Скафон не любил кровопролития и не хотел жить рука об руку с убийцей, даже если привык называть его братом. В ночь смерти Морана между ним и Сигурдом пролегла тень, но Скафон не спешил говорить об этом брату. Он лишь старался поменьше с ним встречаться и наблюдать издалека.
Заметил он и то, что Сигурд сильнее других скорбит о смерти Вирма — но скорбит как-то по-особенному. То и дело выходил он на стену крепости и смотрел на лес, в ту сторону, откуда вернулся той злосчастной ночью.
И когда Олаф, отчаявшись найти сына, объявил подготовку к тризне, не укрылось от взгляда Скафона то, что, вскочив в седло, Сигурд поскакал в ту же сторону.
Оседлав собственного коня, Скафон отправился следом, и, спустя несколько часов, след брата привёл его к избушке, перед которой заметённые снегом высились остатки погребального костра.
— Вирм… — пошептал Скафон, не совсем ещё веря своим глазам. Соскочил с коня и подошёл к костру, чтобы разобраться, что это за место и кто здесь погребён.
От сожженных останков остался только скелет, но секира Вирма лежала у мёртвого на груди.
Скафон попятился. Что-то хрустнуло у него под ногами. Инстинктивно он опустил взгляд на снег и увидел, как под носком его сапога поблёскивает металл. Нагнулся, взял в руки… и понял, что перед ним брошь в форме орла, которой Сигурд с шестнадцати лет закалывал свой плащ.
Тот месяц стал для Нэзе самым горьким и холодным. Никогда ещё эльфийские рощи не казались ей такими чужими. Снова и снова поднималась она на башню ивового терема и смотрела на всполохи сопряжения. Тщетно убеждала себя Нэзе, что сделала то, что была должна. Сердце не желало верить, но муки совести, едва зародившись, оборачивались злостью. «Он сам. Сам виноват», — повторяла она.
Так прошёл почти месяц. В эльфийских чертогах никогда не выпадало снега, но зима царила тем летом в сердцах Имрека и его приёмной дочери. Глядя на тоску, с которой смотрит Нэзе на дорогу в мир смертных, Имрек и сам чувствовал горечь. И чтобы развеять её, отдал приказ воинам собираться в поход.