— Ты закончил?
Да, но… Я позову тебя в дом чуть позже, хорошо? Мне надо поговорить с одним из них, и я не знаю, чем закончится этот разговор.
— С Яром?
— Странно, но нет.
Она поднялась, обхватила меня за шею, почти повисая на моих плечах, и крепко поцеловала. Этой молчаливой поддержки мне было достаточно, чтобы понять, что я не так уж и устал.
— Только не засыпай, ладно? — я приобнял её за талию. — К тебе у меня тоже есть… Разговор.
Она засмеялась.
— Тогда иди заканчивай побыстрее.
Я вернулся в дом, изучил четыре фигурки возле стены. Как стояли, так и стоят. Удивительное послушание. Жадан самый вялый — еле держится, опирается лбом о стенку. Как только примет горизонтальное положение, сразу вырубится. Это хорошо. Мой почти бодрячком, но оно и понятно — бесёнок же. Переминается с ноги на ногу, скучно ему. Тихон тоже уставший, ноги расставлены широко, чтобы легче было стоять. Богуслав не столько уставший, сколько напряжённый. Те трое — в целом расслабленные. Наказание окончено, они его пережили, герои. Если бы ещё лечь на что-нибудь мягкое задницами кверху — жизнь бы вообще казалась праздником. Но старшего этот праздник не касался. Он сжимал кулаки, держал голову ровно и как-то зло буравил стену. Ну что ж. Будем разговаривать.
— Все свободны кроме Богуслава.
Мой мелкий аж подпрыгнул. Обернулся, удивлённо глянул на меня. Решил, что я имя перепутал? Тихон и Жадан смотрели с неодобрением и испугом. Сам Богуш — как-то безразлично.
— Вы слышали, что я сказал. Мелкие, марш спать. Старший остаётся.
Я дождался, пока мальчишки выйдут, не сводя с нас растерянных взглядов. Богуслав ровно стоял передо мной. Напряжение, усталость, разочарование — во всей его позе, в каждом мускуле. Я уже понимал, в чём причина. И это было так странно. Так неправильно. Но в чужой монастырь…
— Ты всё ещё чувствуешь себя виноватым, верно?
Он нервно сглотнул, отрывисто кивнул, уставился в пол, часто моргая.
— Эй, подними, пожалуйста, глаза на меня. Почему?
— Я отвечаю за них. Я должен. Это… Это было очень безрассудно — влезать к кузнецу, пока его нет. Очень… Неприлично. Неправильно. И я должен был их остановить, господин знахарь. Но я… Пошёл на поводу. У них и у своих детских желаний. Мне было любопытно и я хотел играть. Но…
— Ты уже слишком взрослый, чтобы играть?
Он снова отрывисто кивнул, но визуальный контакт в этот раз не разорвал. Судорожно выдохнул, сжал один кулак в другом, виновато поджал губы.
— Богуш, твои братья уже тоже почти взрослые. Как и Яр. Ты не можешь отвечать за них всю жизнь. Я не хочу сказать, что твой отец несправедлив к тебе. Я вообще не в праве это оценивать — я надеюсь, ты понимаешь, — я словил его серьезный кивок и только потом продолжил. — Но мне это правило не очень понятно и я… Не могу наказать тебя за то, в чём ты не виноват. Ты можешь поговорить об этом с отцом, когда он вернётся. Хорошо?
Он мотнул головой. Кажется, они вообще не собираются обсуждать это с отцом. Получили и получили. Какая разница, сколько и за что? Тоже правильно… Потому что Молчану может прийти в голову добавить. Всем.
— Я отвечаю за них не потому, что этого требует отец. Не потому, что в противном случае буду наказан. Я просто, — он развёл руками. — Я просто старший брат. Так всегда будет. И я всегда буду отвечать за них, что бы вы не говорили, господин знахарь. Я должен был подумать о последствиях. Я всегда должен о них думать. И я должен быть сильным, сильнее их. Терпеливее. Твёрже. Всегда. Но иногда у меня не получается. И за это я заслуживаю наказания.
Я выдохнул. Вот это аргументация. Вот это уверенность. Я смотрел ему в глаза и понимал, о чём он говорит. Мне так знакомы эти мысли. Он должен быть сильным. Он всегда будет отвечать за них. Именно поэтому я сначала не хотел связываться с Ладой и её бесёнком. Моим бесёнком…
Пока у парня ещё есть такая простая возможность избавиться от чувства вины, от страха не уберечь, от собственных слабостей — я не в праве ему отказывать.
— Снимай рубашку и ложись на лавку, — велел я.
Он подчинился мгновенно, без промедлений и заминок. Я быстро окинул взглядом ещё не остывшую задницу, исполосованную красными следами. Ну и как сверху положить ещё?
— Их будет пятьдесят, Богуш. Два по пятьдесят — это слишком.
— Хорошо, господин знахарь. Спасибо.
Я тихо фыркаю. Да уж тебе спасибо, что разрешил. А то мог бы и на сотке настаивать… Какого лешего я делаю вообще?! Злюсь на себя, на него, на Молчана, на Яра — на всех злюсь, потому что устал и не могу контролировать эмоции.
Кладу сразу две десятки подряд — меняю сломанные, истрёпанные розги буквально на лету, трачу на это секунды. Жёстко и быстро. Не пытаюсь бить аккуратно. Всё равно уже вся попа в рубцах — какой смысл? Он напрягается, вытягивается, вжимается в лавку, часто дышит сквозь зубы. Но терпит-терпит-терпит. Нет, это не дело. Я заставляю себя собраться с мыслями и на выдохе стягиваю перстень. Боль, разочарование, страх, стыд, смущение, вина — всё на меня, будто вывернули бочку кипятка на голову. Тихо шиплю, морщусь, мысленно сгребаю всё это в кучу и сортирую. С болью и страхом всё понятно. Со стыдом и смущением тоже, хотя их могло бы и не быть — сам же напросился, буквально. А вот от разочарования и вины однозначно нужно избавиться.
— Послушай меня, Богуслав, — сурово, жестко и холодно говорю я. — Я наказываю тебя за то, что ты очень безалаберно отнёсся к своим обязанностям старшего брата. Ты должен следить за тем, чтобы они не делали глупостей, не влипали в неприятности. Да, твои братья уже почти взрослые и вполне могут сами за себя отвечать, но они всё ещё младшие. Они могут делать — или хотеть делать — глупости, потому что у них есть старший брат. Который предостережет, отговорит, остановит, если им взбредёт в голову что-то запретное или опасное. У тебя таких привилегий нет.
Разочарование и вина растут, надуваются, будто волдырь. К ним примешивается сожаление. Хорошо. Так и должно быть. Я начинаю укладывать удары из третьей десятки. Чужая боль вспыхивает в сознании яркими отблесками. Как же я это ненавижу. Зато теперь мне понятно, насколько ему больно. Нормально ему. Терпимо. По крайней мере, в физическом плане. Насколько же проще с моим бесёнком, у которого все чувства, все эмоции на поверхности. Он может прятать одно за другим, выдавать вину за раздражение, растерянность за уверенность, но он никогда не глушит их. Мне не нужно быть знахарем, чтобы понимать его. Может, он просто маленький ещё. Но пусть бы подольше оставался таким…
Богуслав начинает вздрагивать под ударами, но изо всех сил пытается сдерживаться. Я чувствую, как тяжело ему это даётся. Ну же, парень, расслабься. Дай волю эмоциям. Меня, конечно, ими накроет, но ничего, не привыкать.
Я наказываю тебя за то, что ты заранее знал, что вы поступаете неправильно, но не остановился сам и не остановил других.
Бух! Волдырь разочарования лопается, на секунду выбивая меня из колеи. Он всхлипывает и зло бьет ладонями по лавке. Так-то лучше. Место разочарования целиком и полностью заменяет сожаление. Хорошо. Это более полезное чувство. Или по крайней мере менее вредное.
Четвёртая десятка. Он глухо стонет и вскидывается на каждом ударе. Силой возвращает себя в нужную позу. Я контролирую каждую вспышку его боли. Нормально. До предела ещё далековато. А вина всё растёт. Хорошо, просто отлично.
— Я наказываю тебя за то, что ты думал в первую очередь о себе, а не о них.
Бух! Он плачет и зажимает рот ладонями. Вина исчезает. Я знаю, что он плачет от облегчения, а не от боли. И от сожаления. Которого сейчас так много. Почти слишком. Можно было бы закончить, но раз озвучил количество — надо держать слово. Ну и дожму немного, что уж там. Пусть ребёнка тряхнёт как следует, если ему это так необходимо.
— Руки на лавку, Богуслав. Не дергайся.