— Ты перекусил? — тихо спросил я, усаживаясь рядом с ним.
— Да, пап, очень вкусно, спасибо, — он устроил голову на моём плече.
Ну вот опять. Я крутил в голове слово «сын», пытаясь представить, как оно должно звучать. Выходило хреново. Это же просто слово, Перун его возьми! Почему я на нём так зациклился? Да я и Ладу никогда «любимой» не называю, хотя она определённо таковой является. Боже, я ведь её тоже потеряю, если…
— Вы долго собираетесь штаны просиживать? Готово всё! — проворчал Велимир из приоткрытой двери.
— Пойдём, с-с-с… Сорванец, — не могу, не могу, не могу!
— Мг. Пойдём.
Посреди стола на льняной салфетке лежал серый невзрачный камень с острыми, будто шипы, наростами. Вокруг были выложены особым узором травы. Тонкая работа. Мой учитель, конечно, урод, но чертовски талантливый. Я не уверен, что будь у меня подобный камень, я бы провернул такой ритуал. По крайней мере с первого раза.
— Драгомир, стой у дверей, держи их открытыми. Будете разговаривать через порог. Я её в дом не пущу.
Я кивнул Яру: всё в порядке, это нам нисколько не помешает.
— А ты иди сюда, нечисть.
Ребёнок скрипнул зубами, но покорно подошёл к старику.
— Давай ладонь, — в руках у учителя блеснул нож.
Яр неуверенно протянул левую руку Велимиру. Я предупредил ребёнка, что ритуал будет немного болезненный, на что он с улыбкой ответил: «Надеюсь, не настолько, как был первый».
— Чего ты трусишь? Это не больнее, чем по рукам розгой. Не получал что ли?
— Нет.
— Тьфу. Ну да, твой батя бездарь даже в воспитании, — Яр напрягся, и Велимир чиркнул ножом именно в этот момент — провоцировал специально, чтоб больнее.
Но мой ребёнок стерпел молча, только зло зашипел, испепеляя старика взглядом. Я хмыкнул. Бездарь я или нет, а у тебя, козёл, так бы не получилось.
— Клади ладонь на камень и думай о матери. Нарисуй в голове образ, если ты хоть что-то об этой шлюхе помнишь.
Только бы Яр не сорвался. Только бы у него получилось не обращать внимания на это дерьмо. Ребёнок моргнул и будто отключился от этого мира. Закрыл глаза, на лице застыло спокойствие. Велимир хмыкнул и зашептал что-то над камнем, дотрагиваясь до трав, то и дело меняя узор. Руки буквально порхали над столом и я еле успевал улавливать все жесты. Концентрироваться ещё и на его речи было просто невозможно.
Вдруг Яр широко распахнул глаза.
— Она идёт!
Я всмотрелся в сумерки и заметил стремительно приближающийся от леса силуэт. Вот он, этот момент. Внутри было пусто до тошноты. Такую пустоту я чувствовал только однажды. Когда стоял на пороге этого самого дома в последний раз.
«Иди на все четыре стороны и выживай сам. Не маленький. Мне надоело кормить лишний рот. Сам прокормишься. А не прокормишься — сдохнешь от голода. Невелика потеря».
Я не имел ни малейшего понятия, кто я и как мне справляться со всем этим. У меня был перстень на пальце и маленький мешочек собственноручно собранных трав — всё. Как-то выбрался. Мне повезло с первым заказом. Я пришёл в небольшой городок Липск и там познакомился с молодым болтливым торговцем Молчаном, у которого какая-то дрянь пожрала пол урожая.
— Ну здравствуй, сынок. Интересный ты способ выбрал, чтобы пообщаться с мамой, — она замерла в двух шагах от порога.
— Мне надоело ждать. Почему ты не пришла раньше? — в тоне Яра мелькнули жуткие капризные нотки.
Плохо дело. Держись, ребёнок. Пожалуйста, не иди на поводу у инстинктов.
— Я собиралась, детка. Просто ждала, пока ты привыкнешь к лесу чуть больше. Полюбишь свои ночные прогулки настолько, что уже не сможешь от них отказаться.
— Это ты проредила поголовье скота, верно? — осенило меня.
— Надеялась, что ты подумаешь на него, знахарь. Разозлишься. Выгонишь.
Вот это подлость. С другой стороны, она просто хочет вернуть себе сына. А я ведь действительно на мгновение подумал, что это дело рук — зубов — Яра. Слава Перуну, хватило мозгов поверить ребёнку.
— Сынок, ты готов уйти со мной? — она протянула к Яру руки.
Он снял ладонь с камня и уверенно направился к двери. Поравнялся со мной. Глянул так, будто прощался. Я заставлял себя смотреть прямо в его густо-зелёные глаза. Я не готов тебя отпустить, малыш. Но отпущу. Это твоя жизнь.
Он смотрел на меня очень долго. Будто пытался понять, насколько я честен с ним. Будто пытался увидеть, чего я хочу. Хочу ли я, чтобы он остался.
— Иди, если хочешь. А если надумаешь вернуться — мы с Ладой будем ждать, — прошептал я.
— Нет. Я остаюсь, — твёрдо, не отводя от меня взгляд, выговорил Яр. — Я хочу прожить человеческую жизнь. Также достойно, как мой отец.
Сердце рухнуло в пятки. По щекам безвольно побежали слёзы. Он остаётся. Мой малыш остаётся со мной.
— Ты выбираешь быть рабом, сын, — произнесла она с явным страданием на лице.
— Пусть так. Но это мой выбор.
— Это твой выбор, — кивнула она. — Я больше не буду тебя звать. Но это не значит, что тяга к лесу, к ночи, к свободе пройдёт навсегда. Ты можешь отказаться от своего племени, но не от сути.
— Я понимаю.
— Надеюсь. Прощай, сынок.
Она двинулась прочь. Яр облегчённо выдохнул. Я готов был уже сгрести его в объятия, когда заметил Велимира, который направлял на уходящую лойму какой-то амулет и бормотал заговор.
— Нет! — выкрикнул я и прыгнул на бывшего учителя как раз в тот момент, как из амулета вырвался яркий упругий луч света.
***
Щеку обжигало чьё-то горячее дыхание. В ушах шумело, будто рядом тёк горный ручей. Я прислушался к журчанию воды и вдруг начал различать в нём слова.
— Пожалуйста, пап! Я не смогу без тебя. Я не справлюсь. Папочка, пожалуйста!
Это ведь ко мне обращаются? Меня называют папой? Но кто? У меня нет детей… Или?
Яр! Я хватанул ртом воздух и распахнул глаза. По телу волнами разлилась боль. Мне пришлось до скрипа сжать зубы, чтобы не закричать, и вцепиться руками в матрас.
— Ты жив! Пап, ты в порядке! — ребёнок вскочил с кровати, на которой только что сидел, прижимаясь ко мне зарёванной щекой.
— Ммм, тише, Яр, — почему свет такой яркий и злой, почему всё так громко?
Чем этот старый хрен вообще меня приложил, лойма его забери? Злобный придурок. Я должен был предусмотреть, что ему придёт в голову уничтожить лойму. Яра бы он не тронул — меня боится. Но он и подумать не мог, что я помешаю ему убить какую-то «лесную дрянь», как он сам выражается. Даже если когда-то давно она понесла от меня ребёнка — зачем мне защищать «шлюху», верно? А я просто не мог позволить ему…
Учитель вышел из кабинета, небрежно плюхнул мне на лоб какой-то отвратительно холодный и вонючий компресс.
— О, очнулся. Крепкий ты всё-таки гадёныш. И защитные амулеты хорошие носишь. Ну, носил. Ничего, новые сделаешь… — он задумчиво окинул меня взглядом, в котором не читалось ни сожаления, ни заботы. — Слушай, Драгомир. Я пересчитываю десятый раз и все равно не сходится. Этому сопляку не меньше четырнадцати, а ты в тот момент ещё нагайкой по горбу от меня получал. Я бы понял, если бы от тебя какая-то деревенская потаскуха понесла, а я это проморгал. Но если бы ты трахнул лойму, я бы точно заметил…
— Знаете, господин знахарь, для того, чтобы иметь сына — не обязательно кого-то трахать, — вдруг жёстко и очень взросло заговорил мой ребёнок. — Если бы вы это понимали, у вас бы тоже был сын. А так вы сдохнете в одиночестве, отравляя себя своим собственным ядом.
Я закрыл глаза. Ух. Сейчас что-то будет. Я получил невероятное удовольствие от того, что сказал Яр. От того, что так хотел, но никогда бы не отважился сказать сам. Но я также понимал, что у меня нет сил вступиться за ребёнка, если моего бывшего учителя сейчас серьёзно занесёт.
— Убирайтесь из моего дома с рассветом, — зло отрезал Велимир и ушёл в свои покои, хлопнув дверью.
— Прости, пап. Кажется, я испортил всё ещё больше, — устало сообщил мне ребёнок.
— Нет, Яр, ты молодец. Тут нечего портить. Не переживай, я к утру буду в норме. Просто нужно поспать. Но лошадей запрягаешь ты.