— Саннио, драгоценнейший мой. Я прекрасно знаю, почему вы изображаете из себя рыбу, выброшенную на берег. Вы вдруг вспомнили, что вы — ученик школы мэтра Тейна, да еще и лучший ее ученик, а потому должны вести себя соответственно. Так вот, Саннио, вы никогда не были лучшим учеником. И просто хорошим — тоже, увы, не были. Вы были ровно тем, что говорил вам мэтр Тейн: сущим наказанием, не пригодным для службы в приличном доме. И то, что вы сейчас покраснели, как маков цвет, только подтверждает эти слова. Герцог протянул руку и взял с полки тонкий свиток, повертел его в руках.
— Так вот, поскольку вы больше не обязаны изображать из себя то, чем не являетесь, то уж будьте столь любезны, откройте рот и изложите все, о чем думали всю седмицу. Саннио действительно открыл рот, но только для того, чтобы глотнуть воздуха, которого ему отчаянно не хватало. Он смотрел на руки герцога, в которых плясал свиток, и пытался понять, что же происходит, что делать, и почему, почему… кто ему соврал? Мэтр Тейн тогда в школе, или Гоэллон — сейчас? И зачем все это было?
— Саннио, я недавно раздумывал о том, что ученикам нужно поближе познакомиться с допросом с пристрастием. Хотите выступить в роли допрашиваемого? Или все-таки начнете говорить?
Больше всего на свете секретарь боялся взглянуть в лицо герцогу и обнаружить, что тот не шутит. Все-таки ему пришлось поглядеть на господина в упор — юноша не хотел, страх заставил, — и увидеть, что Гоэллон слегка улыбается. Правда, улыбка эта не слишком годилась для шутки, Саннио ее знал: так герцог смотрел на забавную зверушку или незнакомое растение.
— Вы обещали… — глядя на герцога, как послушник на ворону, начал он. — Вы обещали защитить этих детей. А потом…
— Ну-ну, я внимательно слушаю, — кивнул герцог. — И что же у нас потом?
— А потом вы их предали! — выпалил Саннио и зажмурился.
— Восхитительно! — рассмеялся Гоэллон. — Скажите-ка, мой юный друг: я хоть раз говорил, что собираюсь вернуть этой троице владения родителей? Я понимаю, что вы не сильны в логике, зато сильны в фантазиях, но скажите, где и когда я такое вам говорил? Память-то у вас хорошая…
— Не говорили.
— Или, может быть, именно это я должен был сказать королю?
— Нет…
— Дражайший, да вы откройте глаза, а потом расскажите мне, что же я, по-вашему, должен был делать. А я послушаю.
— Я не могу.
— А я вам приказываю. Выполняйте мое распоряжение. Итак?
— Вы могли… оставить их где-то подальше от столицы. В замке Гоэллон. Там бы король не узнал…
— Узнал бы. Может быть, на пару седмиц позже, но узнал бы непременно. Вы уже имели честь видеть нашего короля, хоть и со спины, но слышали-то вы его вполне внятно. А теперь подумайте: остров Грив находится через пролив от Литы и Саура.
Рукой подать до их родных земель. И что, по-вашему, подумает король? И как скоро мы все, включая учеников, окажемся на плахе? Впрочем, вы-то на виселице… но не это важно.
— Вы могли бы… — Саннио осекся и прижал ладонь к губам.
— Вы вовремя остановились, мой юный друг. Очень вовремя. Ну, так у вас будут еще какие-то соображения, предложения, советы? Давайте, Саннио, я с радостью выслушаю любую дельную идею, которая придет в вашу столь богатую на выдумки голову! Я не шучу, я и вправду буду счастлив, если вы сумеете предложить мне иной выход! Саннио наскоро перебрал весь тот ворох выдумок, который накопился у него со времени прогулки по саду, и понял, насколько глупой и бессмысленной была каждая из них. Прятать детей в замке — нелепость: узнают, возьмут штурмом и всех казнят. Вывезти в Оганду — что толку? Кто сказал, что там король до них не доберется? Или доберутся тамерцы, что тоже не лучше. Прятать троицу наследников, пока король не отправится на суд Сотворивших? Это годы, а может быть, и десятилетия. Кто сказал, что новый король вернет несправедливо отобранное? Чушь, глупость.
— Я не могу, герцог, простите…
— Как же это получается, Саннио? Вы за седмицу не смогли придумать ничего достойного, но были глубоко оскорблены тем, что я не отыскал лучшего решения за несколько мгновений, притом находясь в приятном обществе короля и Агайрона?
— Простите!
— Не прощу, — качнул головой герцог. — Ни того, что я вынужден был перед вами оправдываться, ни того, что вы всерьез собирались сбежать, ни обвинения в предательстве я вам, любезнейший мой Саннио, не прощу.