— А не соизволил ли патриарх объяснить свое решение?
— Соизволил, герцог. Он пишет, что отказ от имени родителей есть наигнуснейшее преступление перед Сотворившими и смертный грех, а потому не позволит детям погубить свои души. Как духовный отец всех верующих и так далее.
— Всегда любил отцов Церкви за последовательность и методичность, — улыбнулся Руи. — Сто пятьдесят лет назад это не считалось преступлением. Сто лет назад не считалось. В триста семьдесят третьем году, едва ли не в эти же дни, состоялось отречение Эдмона Гэллара, отец которого изрядно нагрешил перед короной. А в триста восемьдесят третьем году — извольте, смертный грех.
— Что же теперь будет? Гоэллон указал взглядом на механические часы в углу.
— Через треть часа состоится урок. Столь ненавидимая вами онейромантия. Потом — фехтование, и, между прочим, не с Кадолем, а с новым учителем — Кертором. Потом — обед. Кстати, у вас на столе лежит расписание на эту седмицу. Что, она уже прошла, а и я не заметил?
— Герцог!
— Да, Саннио? — Насмешки на физиономии господина хватило бы на три изображения Противостоящего, который, как известно, «лукав и ехиден», а вот тревоги или волнения там вовсе не присутствовало.
— Но что же будет с нашими учениками?!
— Два урока и обед, Саннио. У вас есть иные варианты?
— Вы шутите, а патриарх… их же теперь… а вы… — секретарь вскочил, захлебываясь от негодования. Нельзя же так! Так… равнодушно!
— А я шучу, — кивнул Гоэллон. — Если я буду прыгать той самой уже помянутой козой, или козлом, что для меня более естественно, если я буду кричать и волноваться, через уже помянутую треть часа в доме будет стоять рыдание, слышное и на середине площади. Думаю, что вы отстрадаете и за себя, и за меня, и за Магду. Которой, кстати, знать о письме патриарха необязательно. Так что сядьте, возьмите себя в руки. Можете выпить чернил.
— Зачем?! — Может быть, герцог сошел с ума? Говорят, такое бывает — от слишком уж неприятной неожиданности люди в одночасье лишаются рассудка…
— Это вас отвлечет от дум о письме.
Саннио едва не зашипел от возмущения, как плита, на которую пролилось молоко, надулся, желая сказать что-то умное и правильное, и вдруг плюхнулся на свой стул, запустил руки в волосы и принялся хохотать. Наверное, его было слышно и на той самой середине площади, но — какая разница, если отпустило, стало просто весело и совсем не страшно. Юноша просто представил, как пьет чернила — мелкими глотками, как Альдинг воду, а потом пытается избавиться от пятен на губах, но не удается, и он щеголяет рядом темно-синих зубов, пугая Магду. Вот уж зрелище так зрелище!
— Я вижу, подействовало, ну и отлично. Следующий раз, услышав нечто подобное, вспоминайте про чернила. Теперь давайте думать. Что мы можем сделать? «Мы — так мы, — удивляться, волноваться или смеяться Саннио уже не мог. — Хотя толку от меня…».
— Я думаю, что переубедить его святейшество невозможно. Не может же он отменить собственный указ. Нужно обойтись без Церкви. Его величество король… — секретарь передернулся. — Он их, конечно, не помилует. Простите, герцог, но я не хочу тратить ваше время на свои глупости. То, что я придумываю с трудом, вы знаете заранее.
— Не помилует? Может быть, нет, а может быть… Саннио, отправляйтесь переодеваться. Парадное платье, все прочее — как в тот раз, когда вы так неудачно развесили уши. Быстро, быстро…
— Мы едем к королю?
— Нет, — герцог усмехнулся. — Увидите. Саннио очень быстро и очень тщательно оделся, уложил волосы и был перед выходом из комнаты подвергнут досмотру Ванно, который поправил цепь на плаще, стряхнул одному ему заметную соринку с воротника и одобрительно кивнул. Герцог уже ждал во дворе. На сгибах плащ-капа из жесткой темно-серой ткани казался серебряным. Антрацитово-серый кафтан почти без отделки — хватало ряда пуговиц из стеклянно поблескивающего черного камня. Внутри каждого кабошона, кажется, уместилась шестилучевая снежинка, словно скользившая по поверхности при повороте камня. В ответ на любопытный взгляд Саннио, Гоэллон объяснил: