Впрочем, храбрый верный воин нужен был Создателю и таким. Он, прятавший глаза за маской, даже не знал, сколь уже награжден за свое служение. Господь отметил его среди тысяч своих верных слуг, повелел своему слуге оставить проповедь и скитания, прийти к воину, дабы наставлять его в деяниях. Ни один человек за многие годы не удостоился подобной чести; но о том, сколь она велика, знали пока лишь двое: служитель и Создатель. Он станет ключом, который откроет дверь для Господа. Имя воина будут помнить в царстве Его вечно.
— В книге сот… узурпаторов… — поправил себя воин; напрасно поправил: ему жить среди заблуждающихся, под их жадными взглядами, ищущими повод для доноса. Господь простит слуге ложь в речи, если тот сохранит веру в сердце. — Там сказано, что…
— Забудь, что там сказано, — оборвал его проповедник. Зачем одному рассказывать, а другому слушать общеизвестное? Жития и поучения прислужников фальшивых богов — тлен и прах, дешевле ткани, на которой написаны. Запреты и позволения, заповеди и перечень грехов — нити, из которых сотканы повязки на глазах глупцов.
— Господь наш Фреорн ждет от тебя не знания слов его врагов. Не касайся грязи и не запачкаешь руки. Тебе — служение, тебе — деяние.
— Я готов.
— Господь знает. Дорога к нему складывается из многих камней, и тебе дано положить один уже сегодня.
— Что я должен делать? — вот так-то лучше. Путь воина лежит через сражения во имя Его.
— Добудь источник крови узурпаторов.
Жить с постоянным ожиданием неприятного сюрприза Фиор Ларэ привык давным-давно. Он не мог точно вспомнить, когда появилось чувство, что за правым плечом постоянно летит или сидит поблизости жирная откормленная ворона. Сидит и неотрывно смотрит черными глазами-бусинами, сидит и ждет того момента, когда неприятность все-таки случится, и можно будет торжествующе каркнуть. Многие не любили ворон; ничего необычного в этом не было. Птица-мусорщик, птица-падальщик, грязная птица. По народным поверьям — спутник Противостоящего. Впрочем, с поверьями все было забавно. Еще лет триста назад никто не связывал помоечных птиц и извечного врага Сотворивших. На старых фресках и мозаиках Противостоящего изображали без всяких ворон. Человекоподобный гигант в старинном багровом одеянии, с яркими серебристыми глазами — тут и художники, и мозаичники не жалели серебра, чтоб выглядело повнушительнее, сразу лишало бессмертного врага сходства со смертными. Ореол пламени вокруг фигуры; светлые, словно высушенные этим неугасимым огнем яростного противоборства с богами до полной потери цвета, волосы. Никаких ворон. Лет двести назад Противостоящего уже изображали с вороной на плече. Почему вдруг? Никто толком не знал, в старых записях не нашлось ни единого объяснения. Вдруг, будто и без всякого повода старинный недруг начал видеться мастерам именно так, а церковники не возражали, считая такой образ вполне верным. Фиор несколько лет пытался решить загадку, а потом забросил исследования — все равно проку с них не было никакого. Даже бессмысленная ненависть к горластым обитательницам помоек не становилась понятнее. Ворона сидела за плечом и выжидала момента, когда король призовет младшего сына назад в Собру. Со второй седмицы первой весенней девятины отец словно забыл о существовании принца Элграса. Шла уже шестая. Король даже не удосужился, вопреки просьбе Фиора, прислать гвардейцев, учителей и лекарей. Словно был уверен в том, что принц никуда из Энора не денется — и в этом, конечно, был прав; также будто решил, что без занятий Элграс девятину-другую перебьется, и тут тоже не ошибся. Лекарь и священник тоже нужны были младшему брату, как рыбе румяна. Ничего, кроме крепкого сна вволю, прогулок верхом и долгих бесед обо всем на свете Элграсу вообще не было нужно. «На нет и суда нет», — не без радости подумал Фиор и принялся воспитывать малолетний кошмар по собственному разумению. Раздражала только полная неопределенность: в какой день отец вспомнит про беглеца, никто предположить не мог. Может, послезавтра, а может — через год. Элграса тревожили похожие мысли: Фиор понял это по тому, как замирал и умолкал мальчик, когда старший брат разбирал пришедшие письма. Принц не говорил ни слова, но ресницы начинали нехорошо подрагивать. Элграс старательно делал вид, что ему все равно, и прилагал слишком много усилий. Слишком заметных даже постороннему. Письма, которого они оба боялись, все не было. В Эноре братьям было хорошо, даже вопреки слякоти и дождям со снегом, норовистым ветрам и серому унынию поместья. Угрюмая громада замка могла напугать кого угодно, но не Элграса, а Фиор провел здесь половину жизни и давно привык к толстым каменным стенам, комнатам, которые невозможно было нормально протопить, парку, в котором вечно не приживались даже самые терпеливые цветы, и пыли, которая сама собой набиралась невесть откуда, стоило покинуть комнату на полдня.