Я не хотел никого опозорить или расстроить, или пристыдить семью, или быть предателем, или доставить папе неприятности, или разозлить Джорджа. Я просто хотел, чтобы кто-нибудь помог Чарли. Казалось, если Чарли будет в порядке, то и я буду в порядке. Если Чарли сможет справиться, то и я смогу.
Более того, Чарли должен был справиться.
Если он не справится, я никогда себя не прощу.
Если я подведу его, как подвёл Джон-Джона...
– Я буду хорошим, – пообещал я твёрдому пластиковому Иисусу. – Иногда я ничего не могу с собой поделать, но ты увидишь. Я не собираюсь быть плохим человеком. Ты ведь это знаешь, да? Я не такой уж плохой. Я хочу поступить правильно по отношению к тебе и хочу, чтобы ты был доволен мной. Я не хочу делать тебе больно. Я не хочу быть из тех людей, кто неблагодарен, несмотря на всё хорошее, что ты сделал. Я не хочу быть плохим человеком.
Он продолжал улыбаться.
– Ты меня прощаешь? – спросил я.
Об этом он молчал.
Стыд внутри меня был живым существом.
Я подумал, как много раз испытывал похоть и мастурбировал, и бог знает что ещё с тех пор, как вернулся из приюта для мальчиков. Я всё говорил, что изменюсь, прекращу, но моё тело жило своей жизнью.
С Оливером Ковски я пересёк некоторую грань. Я осознавал это глубоко внутри. Я стыдился себя, и всё же, даже когда меня охватывал это стыд, на задворках разума был другой голос, который говорил «ну и что».
Ну и что...
Я не причинил никому вреда.
Мы с Оливером не причиняли друг другу вреда. Мы не были странными, ужасными людьми. Мы были влюблены. Что плохого может быть в любви к кому-то?
– Я бы хотел, чтобы ты это понимал, – прошептал я твёрдому пластиковому Иисусу. – Он хороший парень. И любит меня. Именно меня среди всех людей. И от этого я счастлив. Прости, но это так. И если это такой страшный, ужасный грех, тогда почему я так счастлив? И почему он делает меня таким счастливым, если мы причиняем друг другу вред?
У него не было ответа на эту загадку.
Как и у меня.
Мне только хотелось быть хорошим человеком. Если бы не похоть и игры с самим собой, я бы им был, но я будто не мог держать руки вдали от своих драгоценностей.
Через несколько недель отец Дженкинс должен был приехать в Вест-Брэнч для мессы.
Я подумал о том, что нужно будет пойти на исповедь – придётся пойти, если я хотел отпущения грехов и причастия – и почувствовал, как в животе что-то сжалось.
Конечно, я мог просто не пойти на исповедь и не пойти на причастие, но тогда все узнают, что я в состоянии смертного греха. Они узнают, что я сделал что-то ужасно неправильное, настолько неправильное, что не мог получить причастие.
Для традиционного католика это был удар.
Но что ещё я мог сделать?
– Почему я должен сожалеть, что люблю кого-то? – спросил я.
Твёрдый пластиковый Иисус не знал.
Глава 27. Железный занавес
– Я могу приготовить овсянку, – предложил я ранним субботним утром, пока Джордж собирался на работу.
– Без молока она дерьмовая на вкус, – сказал он.
– У нас нет молока.
Он закатил глаза, будто я просил у него денег на молоко, чего я не делал.
Вместо этого я приготовил тост.
– Я хочу, чтобы ты убрался в родительской комнате, – сказал Джордж, глотая кофе. – Хочу, чтобы там не было папиного хлама. Всех этих книг и буклетов – всей этой ерунды. Просто собери это в коробку и сделай с ними что-нибудь. Я переберусь туда, а Кей может занять мою спальню.
– Хорошо, – сказал я.
– Мне нужна комната.
– Хорошо.
– Знаю, ты хочешь отдельную комнату, но кто-то должен присматривать за Чарли.
– Я знаю.
– Что ж, прости, но...
– Всё хорошо, Джорджи. Я не жалуюсь.
– Просто избавься от его дерьма. Терпеть это не могу. Собери в коробку и поставь в сарай. Если захочет, пусть придёт и заберёт это. Если когда-нибудь выберется из тюрьмы.
Я поставил перед ним тост.
– Джорджи?
– Что?
– В следующий четверг Валентинов бал.
– И что?
– Я хочу пойти.
– А кто будет смотреть за ними?
Он наклонил голову в сторону спальни, где спали Кей и Чарли.
– Я думал, может...
– Я не собираюсь работать весь чёртов день, а потом прийти домой и сидеть с детьми.
– Пожалуйста, Джорджи? Я очень хочу пойти.
– На школьный бал?
– Да.
– У тебя даже нет девушки.