– Знаешь, сегодня утром я подумал, что ты шутишь, – добавил он более задумчиво. – Подумал, что ты прикалываешься. Но ты не шутил. И я не знаю, что об этом думать. Это так отвратительно... не могу проверить, что мы вообще об этом говорим. Мама перевернулась бы в гробу, а папа убил бы тебя к чёртовой матери. На твоём месте я бы подумал о том, чтобы просто закрыть рот.
– Почему?
– Хочешь, чтобы люди узнали? Так?
– Я не сделал ничего плохого.
– И так должно оставаться.
– Почему?
– Что значит почему? Если бы ты изнасиловал какую-нибудь старушку в лесу, ты бы не рассказывал всем об этом, придя домой.
– Я никого не насиловал.
– Что значит изнасиловал? – спросила Кей.
– Не бери в голову, – сказал Джордж. – Смысл в том, чтобы ты держал это при себе. Я не хочу об этом знать. Если меня вызовет директор и скажет, что ты насиловал маленьких детей в туалете...
– Почему сразу насиловал? – спросил я. – Я не насилую старушек и не насилую маленьких детей. Я не такой, как папа, знаешь ли. Только то, что мне нравится Олли, не значит, что я кого-то насилую.
– С таким же успехом может и значить.
– Ну, это не так.
– Это всё одно и то же. Ты извращенец. Занимаешься ты сексом с коровой или со своим маленьким бойфрендом, какая разница? Это всё отвратительно.
Я замолчал.
Я знал, что это не одно и то же, но был наполнен сомнением. Я никогда не хотел заниматься сексом с животным, никогда даже не думал насиловать какую-то старушку или кого-либо ещё, но Джорджу – и Отцу Дженкинсу, и маме, и всем остальным – это казалось одним и тем же. Я был извращенцем. Извращенцы делали отвратительные, постыдные, грязные вещи.
Это осознание сидело камнем у меня в животе.
– Теперь ты со мной не разговариваешь? – спросил Джордж.
Я сморгнул слёзы смущения.
– Боже! – воскликнул он. – Ты не только извращенец. Ты как девчонка во время месячных.
– Ты не можешь оставить меня в покое?
– С тобой что-то сделали, когда ты был в том приюте?
– Что, например?
– Тебя кто-нибудь изнасиловал или что-то такое?
Я покачал головой.
Иногда Джордж был полным придурком.
– Ну, я не понимаю этого, Си-Си, – сказал он, защищаясь. – Какого чёрта с тобой не так? Почему ты не можешь отвести на танцы девушку, как все остальные?
– Я не такой, как все остальные.
– Боже, это точно. Если попробуешь на мне какое-то дерьмо, я сломаю тебе обе чёртовы руки.
– С чего мне хотеть пробовать что-то на тебе?
– Ты ведь гомик, нет? Разве не это делают гомики? Боже, ты прямо как папа, да?
Я вытер глаза.
– Почему Си-Си плачет? – спросил Чарли, глядя на меня через стол.
– Просто ешь, – сказал я.
Глава 30. Долина теней
Я лёг в кровать, как только уложил Чарли, и он перестал суетиться. Я забрался на кровать над ним, укутался в одеяло и плакал как можно тише.
В моей жизни были ужасные, плохие дни. Одним из них были мамины похороны. Ещё одним тот день, когда директора Харрис и Уитфилд передали нас властям. Но сегодня был худший.
Достаточно странно, казалось, что единственное, что могло бы меня успокоить, вытащить из этого тумана замешательства и несчастья, это Олли, но я практически послал его нахрен.
И он ушёл.
Я не знал, почему сделал это.
Отвращение Джорджа, его комментарии, его поведение – всё это вызывало ощущение, что я всего два дюйма ростом.
Разве было так плохо кого-то любить?
Мне хотелось верить, что мама выслушала бы меня, поняла бы, но я знал, что её реакция не отличалась бы от реакции Джорджа. Она была бы в ужасе, смущена, стыдилась бы меня.
Было не очень приятно знать, что люди, которых ты любишь, стыдятся тебя, что ты не лучше какого-то человека, который возбуждался и заставлял своих маленьких сыновей становиться на колени и сосать его член.
Это было совсем неприятно.
Чарли был единственным, кому было бы дело, кто послушал бы и продолжал меня любить, но Чарли... он никогда не поймёт. Никогда за миллион лет. Не потому, что не хотел, а потому что не мог.
С кем ещё я мог поговорить, кроме Джорджа?
Меня охватило мощное чувство одиночества.
Я откинул одеяло, намереваясь слезть с кровати и взять твёрдого пластикового Иисуса – по крайней мере, я мог получить от него хоть какое-то успокоение. Но я остановился. Твердый пластиковый Иисус будет смотреть на меня со своей улыбкой Моны Лизы. Больше ничего. Ему будет всё равно. Он не успокоит меня.