Отчетливее, чем раньше, люди стали представлять себе истинное соотношение суши и воды на земной поверхности. Распространенное заблуждение, значительно преуменьшавшее размеры земного шара, было исправлено. Наконец-то был найден западный морской путь в Азию, на поиски которого отправлялись раньше иберийские, скандинавские и английские экспедиции. По крайней мере для южной части Нового Света стало совершенно очевидным то, что подозревали уже современники Колумба: к трем известным континентам присоединился четвертый. И хотя картографы продолжали длительное время изображать Америку в виде гигантского азиатского языка суши, поскольку западное побережье Северной Америки еще не было исследовано, для живых умов уже было достаточно оснований внести серьезные поправки в принятую картину мира. Это относилось не только к суше, но и к водным поверхностям. до сих пор на картах господствовали Атлантический и Индийский океаны. Васко Нуньес де Бальбоа назвал открытый им Тихий океан заливом Сан-Мигель или по аналогии с Северным морем, обозначающим Атлантику, — Южным морем, до такой степени он был введен в заблуждение устаревшими представлениями. Теперь тяжкое плавание Магеллана и его товарищей через Тихий океан доказало, что этот предполагаемый залив на самом деле огромный океан, а не восточная бухта Индийского океана. Сравнение глобусной карты, выполненной Иоганном Шёнером в 1523 году, с его изображением западного полушария 1515 года показывает, какой колоссальный шаг вперед сделала тогда география. И несмотря на то, что Азия на ней охватывает весь американский север, а обломки большого неведомого континента покрывают южное полушарие, все-таки отчетливо прослеживается расположение континентов и протяженность океанов. Тихий океан — в 1515 году Шёнер отвел для него на карте поверхность только в пару градусов долготы — вырос в Мировой океан.
Волнение охватило ученых Европы. Не слишком большое значение придавалось теперь плаванию Ясона в Колхиду, а странствия Одиссея сравнивались с делами нынешних аргонавтов. И по мере того, как мерк блеск античных мифов, утрачивалась и вера в учение Птолемея, который так долго был «оракулом всех географических наук». Многие издания огромными тиражами распространили весть о самом выдающемся предприятии в истории морских открытий человечества, К первым публикациям на эту тему, вышедшим из немецких типографий, можно отнести листовку без даты, имеющую приблизительно такое название: «Прекрасные новые известия, полученные только что Его императорским величеством из Индии», письмо Максимилиана Трансильвана «О Молуккских островах») (1523) и послание Шёнера «О недавно открытых островах» (1523) с упомянутой выше картой. Вряд ли можно вообще переоценить сколь неслыханное, столь простое и проницательное наблюдение, с которым эти документы знакомили читателя: мир в прямом смысле слова познаваем, человеческий дух и воля в состоянии разгадать все загадки земли и неба.
И наконец, в результате первого кругосветного плавания были созданы дальнейшие предпосылки для политического и экономического господства стран Европы над другими государствами. Но между прочим, колониальная эра уже давно началась и сложившееся превосходство Европы основывалось на более высоком уровне социально-экономического, научного, технического и культурного развития европейского позднего средневековья. Прошло лишь четыре десятилетия, и был открыт морской путь между Центральной Америкой и Филиппинами; теперь европейская торговля охватила весь мир. Какого рода был тот товарообмен, кто давал, а кто брал, хорошо известно. Если рассматривать эту проблему в историческом смысле, то этот товарообмен принес двум государствам, которые вывели конкисту на мировую арену, мало пользы. Реконкиста, имевшая изначально прогрессивные цели национального объединения под единой державной властью — процесс, который должен был бы, собственно, прекратиться с победой буржуазии над феодализмом, — превратилась в конкисту, ставшую в свою очередь проводником прошлого. Обусловленное реконкистой позднефеодальное развитие, бесконечный угар крестовых походов привели к преувеличению значения военно-феодальной концепции государства, к анахроничной политике всеобщей империи, которую проводили в жизнь Габсбурги, сидящие на испанском троне. Зачатки капиталистического развития были подорваны.
«В 1700 году в Испании насчитывалось 625 000 дворян, но едва ли более 300 ткацких станков… И в то время, как, например, английская корона запретила экспорт золота и серебра, а также препятствовала вывозу шерсти-сырца и таким образом создала действенную государственную систему, защищавшую становление единой национальной индустрии, Испания открыла рынок для изделий экономически развитых стран, проникших таким способом в колонии. Испанские дельцы довольствовались прибылью от оборота капитала, набивая собственные кошельки сейчас же и наиболее туго» (А. Антковяк).
В том была их заслуга, но не добровольная: поток сырья и ценностей, захлестнувший Иберийский полуостров, способствовал накоплению капитала в других европейских странах и тем самым их общественному развитию. Испания и Португалия же, с 1580 года объединенные под одним скипетром, напротив, после своего «золотого века», длившегося едва ли столетие, погрузились в историческую тьму. И пробудились они только тогда, когда войска Наполеона вторглись на Пиренейский полуостров.
Общеизвестно, к каким зверским методам, выполняя свою «историческую миссию», прибегали конкистадоры. Но часто забывают, что их методы мало чем отличались от образа действий, например, Нидерландов на Молуккских островах. Все это бросает тень на мужественного генерал-капитана, но ни в коей мере не умаляет ни его славу, ни славу его смелого преемника, его, деятельного хрониста и многих безымянных героев, которые когда-то подняли паруса в Санлукар-де-Баррамеде.
Послесловие
В средние века сочинениям по географии давались звучные, торжественные названия: «Зерцало мира», «Книга чудес света», «О разнообразии мирам>. Следуя этой традиции, только что прочитанную книгу можно было бы назвать «Книга о подвиге>. О подвиге, длившемся три года.
Впрочем, подробно характеризовать деяние Фернана де Магеллана и его сотоварищей вряд ли стоит: Пауль Вернер Ланге уже сделал это. Да и трудно найти человека, никогда не слыхавшего про первое кругосветное плавание, О нем написаны десятки книг, сотни статей. На русском языке было опубликовано сообщение Антонио Пигафетты, ставшее основным источником и для Ланге; о жизни и путешествии Магеллана писали советские ученые Я. М. Свет и И. П. Магидович; есть книга К. Кунина и перевод блестящей биографии, созданной Стефаном Цвейгом.
Так нужна ли новая книга после всего того, что уже было исследовано, обдумано, написано? Любой, кто сравнит названные работы с книгой Пауля Вернера Ланге, не затруднится ответом. Дело даже не в том, что автор при описании кругосветного плавания опирается на сведения, содержащиеся в недавно открытом экземпляре записок Пигафетты, где есть расхождения с известными прежде списками. Конечно, при крайней скудости документов о плавании Магеллана любая новая деталь важна. Ведь, кроме упомянутых списков отчета Пигафетты, у нас есть только журнал кормчего Франсиско Альбо, весьма краткое сообщение португальского моряка, так называемые «записки генуэзского кормчего, и письменный приказ самого Магеллана, отданный после подавления бунта в заливе Сан-Хулиан. Да еще косвенные, вторичные сведения: письмо Максимилиана Трансильвана, секретаря Карла У, епископу Зальцбургскому, с пересказом истории только что завершенного плавания, испанские хроники ХУI века, доклад португальского капитана Антониу ди Бриту о захвате «Тринидада». Вот и все. Но ценность книги Ланге все же не в сообщении неизвестных прежде фактов, содержащихся в записках «патриция из Виченцы, рыцаря ордена родосского», — эти факты в конце концов существенно не меняют наших знаний. Главное — автор имеет собственный взгляд на жизнь героя книги, на краткий и яркий период в истории Португалии и Испании, породивший знаменитых конкистадоров и исследователей. По сравнению с биографией Магеллана, написанной С. Цвейгом, в книге Ланге меньше размышлений о психологии, о личных переживаниях. Она даже может показаться суховатой. Но это сдержанность историка, объективно оценившего роль каждого из персонажей. Это сдержанность моряка, наблюдающего ход плавания с палубы корабля. Ланге не превозносит и не чернит ни Магеллана, ни других. Он просто не отрывает их от своей эпохи — времени переломного, когда обжитой малый мир вдруг распахнулся перед европейцами и многие прежние истины, определявшие быт и бытие, потеряли смысл.