– Я – обожаю молочные продукты. Особенно люблю готовить молочную лапшу. Ты любишь молочную лапшу? – неожиданно спросила девушка и застеснялась своего порыва. Незаметно они перешли на близкое и доверительное – «ТЫ».
– Ужасно. Люблю, – сказал Георгий, и так покраснел, что солома могла бы загореться от его щёк, если бы он догадался их положить в копну. – Мне нравится пшённая каша с молоком. От молочного коктейля я пьянел, когда ходили в кино, заказывали в буфете. Честное слово. Поедем в город, я тебя угощу. Прокладку поставлю… Затыкай уши. Сейчас. – Щелчок был громкий. Порох вспыхнул, платок затлел. Гоша пытался подставлять солому. Дул. Солома не загорелась. – Нужна большая тряпка. Он вырвал карман из брюк, но Надя не разрешила ломать второй патрон.
– Придётся писать объяснение. За один патрон ничего не будет особенного, а за два вызовут…
Гоша вспомнил, как обещал директору ответственно отнестись к поручению. Взял оглобли и поволок телегу.
– Что ты делаешь? – подошла Надя с мешком.
– Работаю, как лошадь. Граждане пассажиры, займите свои места согласно купленным билетам. – Она не тяжёлая. С детства люблю катать телеги. – Бодрился парень, приглашая девушку сесть в телегу. Через сотню метров Гоша выдохся. – Как я люблю катать телеги с деньгами. – Вдруг телега влетела в промоину и встала, как приклеенная. В ботинках Георгия хлюпало. Сколько бы он ни дёргал оглобли, ничего не получалось. Он сел рядом с Надей.
– Давай вместе. Я – буду толкать, – предложила девушка, приобнимая его за плечи. Он взял её руку с тонкими холодными пальчиками и пытался согреть. – Что-то я замёрзла от молока.
Начал моросить дождь. Георгий пытался придумать выход из ситуации. «Телега не нужна. Её можно бросить. Отволочь в кусты лесополосы. Кинобанки можно спрятать. Деньги… Он понесёт. К утру, они преодолеют десять километров. В принципе можно дойти до бригады. Там передохнуть в сторожке».
– Я спрячу кинобанки, и мы пойдём. Согласна? Есть второй вариант. На том поле солому сволокли. Огромная скирда. Залезем в нору, дождёмся утра. Утром кто-нибудь поедет. Попросим довезти. Директор узнает от конюха, увидевшего лошадь без телеги, пошлёт за нами машину или конюха.
– Я – за второй вариант, – говорит Надя, сдерживая стук зубов. – Замёрзла сильно.
Георгий Сидорович поёжился, передёргивая плечами, продолжал:
– Прячу кинобанки в лесополосе. Веду Надю по полю. Она спотыкается. Часов у меня нет. Смотрю на Полярную звезду, ищу Большую медведицу. Возможно два часа. У Нади жар. Вырыл нору в соломе. Сижу. Надо что-то делать. А вдруг умрёт. Такая она мне стала родная, хоть плачь от жалости. Что-то или кто-то меня как будто бы подкинул. Вылез я из соломы. Пошёл за скирду. Что вы думаете? Стоит трактор ДТ с волокушей. Аж подпрыгнул. Повозиться пришлось. Пускач ревёт. Двигатель раскручивает, но не запускается. Топливо есть. Всё в норме. И всё же зарокотал он, дорогой. С большим трудом умостил Надю в кабину. Она сознание теряет. Ничего не понимает. Прижала к себе свой мешок и отталкивает меня.
– Что дальше? – нетерпеливо спрашивает Лёха. – Спас девушку? И не поцеловались ни разу?
– По деревне еду. Грохот, сами понимаете, на всех парах. Это счас асфальт, а тогда песок и мурава – по проезжей части улиц. Положили Надю. Я – мешок с собой, в киносеть. Утро. Рано. Никого. Кинобанки выгрузил. Хоть кому бы сдать. Надо было на почту везти, а я знаю? Куда? Приехал на мотоцикле киномеханик, взглянул на банки.
– Где ещё одна?
– В трактор. Нет.
– «Кардинал Ришелье», – называет номера частей. Я – не соображаю. Потерял в темноте.
– Акт пишем на Григорьеву, – Начальник этой конторы приходит… Акт составляют. Говорю, что поеду и найду этого «кардинала». Спрашивают Надю. – Подвёл человека по монастырь. И директора подвёл. Везде и во всём виноват. Не могло же банку с лентами ветром укатить. Там она лежит. Недалеко от телеги. Беру акт и читаю. Двенадцать тысяч рублей. Поймите, говорю, человек при смерти лежит. Он не виноват. Это я потерял. На неё написали. Найду я сейчас. Поеду и привезу. Ругались, ругались. Тут пришёл какой-то дядя. Неведома, кто и откуда. Потом я узнал из райкома инструктор. Попёр на меня, что называется буром. Телегу покатил, как говорят. Наглец. Пошёл к трактору. Он меня хватает за рукав. Дёрнул я его, он – упал. У меня наган выпал из кармана. Какие-то тётки со швабрами стояли. Визг. Крик. Набросились на меня и связали. Сижу связанный, и оправдываюсь. Меня никто не хочет за честного человека признавать. Банки нет. Лезут мешок открывать. Ору им – не имеете права! Это государственные деньги. А у меня никаких документов с собой нет. Всё в машине оставил.
На мотоцикле приехал милиционер. Выслушал. Всё понял. Позвонил в совхоз наш. Сообщил, что да как. Мне трубку дал. Я – добавил, что Надю в больницу уложили, без памяти она. Кинобанку я в лесополосе потерял. Сейчас пойду деньги сдавать в сберкассу. Милиционер помогает. Требует деньги пересчитать. Подписали мне бумаги.
– Нашли банку? – не утерпел Тишин. Мне показалось, что он чем-то недоволен. Резко встал, посмотрел на часы и покачал паяльную лампу, пытаясь определить, сколько осталось в бачке бензина. Скирдин продолжал рассказ, который я немного приукрасил, снабдив малозначащими пояснениями и дополнениями.
– Куда же она денется. Поставил я трактор на место. Милиционер уехал с этой лентой. Пошёл я пешком. Несу запчасти. Милиционер вернулся. Душевная милиция. Довёз меня до гаража. Что Надя? Через три дня приехала. Сын у нас и дочь. Юрка из армии должен придти. Обещал в марте…
Тишин включил переноску и резко придвинулся к сидящему Георгию Сидоровичу.
– Так вот ты каков, – усмехнулся Лёха. – Фантазёр. А вы тут уши развесили. Сидим. Слушаем. Наврал он. Не так всё было. Расскажите, пожалуйста правду, как всё было на самом деле.
– Так и было. – удивился наш спутник, почесал небритый подбородок.
– Тебя удавить надо! Тварь ползучая.
Мы с трудом оттащили Тишина к борту. Удивлённо смотрели на парня и Скирдина. Пожилой мужчина вёл себя довольно странно. Никодимов откинул брезент. В ночной тишине сверкали на чистом небе звёзды. Очень далеко, в степи просматривался одинокий свет фонаря или прожектора. Вероятно, это был полевой стан бригады.
– Что случилось? – недоумевал Никодимов. – Расскажи, Алексей.
– Нет уж. Пусть он поведает свою историю. Только честно.
– Я – всё рассказал, – дёрнул плечом мужчина. – Если ты, что-то знаешь, так и расскажи, где я неправ, что не так.
– Расскажу. – Загорячился Тишин, вынимая сигареты, и усаживаясь на борт кузова. – До Нового года есть время, но пить я с ним не буду. Почему? Потому. Сволочь первого сорта. Вот он кто. Прикидывался добреньким…
– Поясни, – потребовал я, рассматривая лёд в ведрах с водой. Мы надеялись, что вода не замёрзнет вся. Изредка прогревали её, чтобы утром залить в двигатели, не тратя много времени на таяние снега.
– Оскорбляешь человека, а мы ничего не можем понять из твоих слов, – Закурил и Никодимов, подталкивая солому к кабине.
– Не хотел я. Но придётся. Так вот – это. Мой отец. Биологический, так сказать. Только сегодня я с ним познакомился.
Мы молчали. Скирдин удивлённо качал головой. Тишин нервно курил.
– Вот каков наш коммунист, член группы народного контроля. …Хорошо. …По порядку. Всё было так. Мать была без сознания. Она простыла раньше, а в дороге её стало плохо. Этот козёл воспользовался бессознательным состоянием девушки.