— Вот и хорошо.
— Манечка, ты мне так и не сказала, какого цвета будет твое платье на этой чертовой свадьбе?
— Не на чертовой, а на Ильдаровой, — прыснула со смеху Маша. — Синее платье будет. Ох ты! Я ж забыла, его же надо было в чистку сдать!
— Зачем?
— Да я его подруге дала на свидание надеть, а она облила подол вином.
— Ты даешь свои вечерние платья подругам на свидания?
— Не платья, а платье, — поправила Маша. — Оно у меня одно. И не потому что я такая бедная и несчастная, просто мне ходить в таких платьях некуда.
— Маня, ты не обижайся…
— Я не обижаюсь. Но платье надо почистить.
— Платье надо купить новое. У вас в городе можно купить что-нибудь приличное?
— Да уж не в деревне живем! — съязвила Маша.
— Вот и отлично. А испорченное — выбросим.
— Но то платье мне подарил Ильдар.
— О-о, как у нас тут все запущено, — протянул Павел. — Оно тебе дорого как память?
— Нет, но…
— Ты обещала забыть это слово.
Иловенский, несмотря на свой невысокий рост, легко подхватил Машу на руки и деловито спросил:
— Так, где у нас тут спальня?
— Здесь.
— То есть как?
— А вот так. У меня же всего шесть комнат.
— И какая из них спальня?
— Эта. А еще детская, кухня, туалет, ванная и прихожая.
— Ну-у, я так не играю, — тоном Карлсона пробурчал он и бросил Машу прямо на мягкий диван.
Глава 22
— Паша, я на работу, а в двенадцать на похороны. Я тебе оставлю ключи…
— Ты не волнуйся, — остановил ее Иловенский. — У меня через час встреча с вашим мэром, а к двенадцати я подъеду на эти похороны.
— Ты знаешь, лучше не надо тебе туда ездить. Там будет много моих знакомых, я не хотела бы, чтобы они всю церемонию обсуждали нас с тобой.
— Ты преувеличиваешь, не такая уж я видная фигура…
— Я в этом кругу видная фигура!
— Ох, прости, кажется, я совсем зазнался, — Иловенский обнял Машу и поцеловал ее в висок. — Ты обещаешь, что не будешь ничего выяснять?
— Обещаю, но…
— Маша!
— Клянусь. Паш, поехали, а то я опоздаю.
— Еще один вопрос, — Павел взял ее за руку, — вернее, просьба.
Маша вопросительно подняла брови.
— Верни, пожалуйста, детей домой. А то я чувствую себя оккупантом. И вообще, я хочу с ними познакомиться, я же должен знать, на кого я свою проблему повешу.
— Какую проблему?
— Так Витьку!
— Ладно, вечером они будут дома. Все, побежали.
Это был ужас какой-то, а не похороны. Ритуальный зальчик был крохотным и не вместил и десятой доли тех, кто пришел попрощаться со Станиславом Покровским. Весь зал был затянут дешевым фиолетовым плюшем, на стене, противоположной входу, висела одна-единственная картонная икона. Маша Рокотова вошла одной из первых, ее задвинули в самый угол под эту икону. Она все пятилась и пятилась в глубь полутемного помещения, чтобы вошедшие могли разместиться в этой тесноте, и наконец наткнулась на преграду: на лавках вдоль стен в три этажа стояли гробы. Маша едва не столкнула верхнюю домовину с этого штабеля. Стоявшие рядом подхватили, крышка сдвинулась, показалось темное лицо с приоткрытыми глазами. Маша ахнула. В этой куче, друг на друге, мертвецы ждали своей очереди на прощание с близкими.
Возмущенная, она протиснулась к Ильдару Каримову и сильно дернула его за рукав.
— Ты с ума сошел! У тебя совесть-то есть или всю на деньги обменял?
Каримов устало посмотрел на Рокотову. В глазах у него стояли слезы.
— Ты о чем?
— Как ты похороны организовал?! На социальное пособие? Где ты только выискал эту фирму убогую?
— Маша, успокойся, — зашипел на нее Ильдар. — Да я только сунулся со своей помощью, меня его мамаша знаешь куда послала? Деньги, правда, взяла.
— Сколько ты ей дал? Сто рублей?
— Десять тысяч долларов!
— Серьезно? — оторопела Маша.
— Думаешь, я тут, над его гробом, шутить стану? Я сюда приехал — сам обалдел.
— Надо что-то делать.
— Что ты предлагаешь? Вынуть его из гроба и везти на джипе в другую похоронную контору?
— Господи, нет! Но надо же что-то…
— Успокойся. Давай как-нибудь это все переживем, а потом разберемся. Сейчас будет отпевание.
И действительно, в зальчик протискивался священник в мятой выцветшей рясе. Маша в ужасе широко раскрыла глаза: поп был маленький, едва ли выше ее плеча, толстый и хромой. Левый глаз его страшно косил. Она с содроганием перекрестилась и отступила за спину Каримова.
Около гроба слышались какие-то пререкания, которые становились все громче. Маша прислушалась: какая-то женщина спорила с хромым попом о стоимости отпевания.