— Спасибо, очень вкусно.
Через пять минут, завязывая галстук, он поймал себя на мысли, что не помнит, что ел на завтрак. Было вкусно — это он помнил. А что это было? Какая разница.
Нужно было ехать в офис. Зачем? Сегодня вполне можно было устроить себе выходной, но он отчего-то назначил на утро «малое» совещание, будто ему нужно было сказать сотрудникам что-то важное. Ничего важного не было. Работа шла как тяжелый, но хорошо раскочегаренный локомотив, который под силу остановить только очень мощному обвалу. Обвала не предвиделось. Даже смерть Стаса Покровского не стала ничем похожим. Локомотив промчался мимо этого события, лишь чуть замедлив ход и издав прощальный гудок, и теперь будет снова двигаться вперед.
Ильдар вспомнил вчерашние похороны, и щеки его снова загорелись от негодования. Теперь он ничего исправить не мог, и отогнал эту саднящую, как свежая рана, мысль.
Только бы с утра пораньше не позвонила Алена. Не было ничего хорошего в том, что он не хотел ее слышать. Вчерашние сомнения и желание сбежать куда-нибудь ожили снова.
Она позвонила, когда он только-только начал совещание. Зачирикала, защебетала. Ну почему он не отключил телефон? Сидевшие за столом переговоров прекрасно поняли, что шеф разговаривает со своей невестой, глупо улыбались и теребили бумаги. А он не мог никак от нее отвязаться, мучительно старался ничем ее не обидеть и не нагрубить. Не хватало еще поссориться с нею в день свадьбы. Наконец Алена, поцеловав его «сто раз в носик, сто раз в щечку» и куда-то там еще, повесила трубку. Разговор с нею совершенно сбил Каримова с мысли, и он напрочь забыл, о чем только что говорил подчиненным. Ах, да…
— Ирина Юрьевна, — обратился он к главному бухгалтеру, — вам придется пока принять на себя обязанности Покровского. Позже я подберу ему замену. Примите дела у Кати. И еще, посмотрите, можем ли мы выплатить акционерам какие-нибудь внеочередные дивиденды. Я имею в виду держателей малых пакетов. И прикиньте, на сколько мы можем поднять зарплату.
— Кому? — Ефимова удивилась, но виду старалась не подать.
— Всем. Я хотел бы увеличить заработную плату, пусть ненамного, но всем.
Не Камо убил Стаса. Теперь Ильдар был в этом почти уверен, а потому по-новому взглянул на то самое исковое заявление. А ведь Камо-то плохого никогда не советовал.
Он обратился к начальнику охраны:
— Олег, ты уточнял у ребят, кто был в здании в тот день, когда убили Стаса?
— Да. Ничего нового: только Покровский и Камо Есакян. Больше никого не было.
— Весь день?
Олег слегка растерялся.
— Но его убили вечером.
— Убийца мог ждать их еще с утра. А теоретически — даже с вечера субботы.
— Где?
— Где угодно. Разве у нас такое маленькое здание, что в нем негде спрятаться?
Олегу Грошеву такая мысль в голову явно не приходила.
— Ильдар Камильевич, а куда же он потом-то делся?
— Туда же, где был до убийства, — процедил Ильдар.
— Но никто не выходил из здания! То есть никто, кроме врачей и милиции. Еще Есакяна увели…
— А убийца не выходил. Он дождался понедельника и приступил к работе, как ни в чем не бывало.
Все занервничали. Кто-то заерзал на стуле, кто-то опустил глаза. Наталья Гусева, начальник юротдела, шумно вздохнула.
— Я не хочу сказать, что это был обязательно кто-то из своих, — Каримов устало потер ладонью лоб, — но мы должны проверить все варианты.
— Так ведь милиция все проверяет, — тихо сказала Ефимова.
— Да что она там проверяет, — отмахнулся Ильдар. — Они уже нашли преступника и на том успокоились.
— А вы им не верите?
— Нет! Это чушь и быть этого не может! — заявил он. — Все свободны. Наталья Григорьевна, пожалуйста, останьтесь.
Несколько удивленные тем, что совещание так быстро закончилось, а зачем оно вообще созывалось, понятно не стало, все потихоньку покинули кабинет.
— Наташа, — сказал Каримов, — у меня к тебе просьба. Нужно срочно выкупить все наши акции у матери Покровского.
— Срочно не получится. Пока она вступит в права наследства… И вообще, если будут еще наследники, или есть завещание…
— Какое, к черту, завещание! — оборвал ее Ильдар. — Он же не собирался умирать в таком возрасте. Вот у тебя есть завещание?
— Есть.
Каримов оторопел.
— Есть? Тебе сколько лет?
— А то ты не знаешь? Тридцать шесть.