— Подожди, почему? Ваш центр закрыли?
— То-то и оно, что нет. Нас сожрали. Ты слышала что-нибудь о черных рейдерах?
— Слышала, конечно, — кивнула Вера, — но, я так понимаю, ваш центр был государственным учреждением, а захваты происходят только в отношении частных компаний.
— Как бы не так, — усмехнулась Ядвига. — У нашего центра был огромный комплекс зданий прямо в центре Москвы на Зубовском бульваре, лакомый кусок, да только не на всякий зубок: федеральная собственность. Мы считали, что мы в полной безопасности. Вернее, мы ничего не считали, нам и в голову не приходило, что кто-то нас посмеет тронуть.
Наше основное здание было старое, требовало большого ремонта. Директор не один год просил на реконструкцию денег. Дело уже дошло до угрозы обрушения, а средств все не было. И вдруг нам предлагают неплохой инвестиционный проект: некий концерн делает нам ремонт, а мы потом ему — большую научно-исследовательскую работу. Они честно сделали реконструкцию, и центр оказался должен почти сорок миллионов рублей. И тут у них отпала нужда в научных исследованиях. Они потребовали денег и подали в суд. И однажды утром сотрудники не смогли войти в центр. На дверях висела новая вывеска, теперь в здании располагалось акционерное общество, сидели охранники с автоматами…
— Но это же невозможно! Надо же было вызвать милицию, ОМОН!..
— Да какой там ОМОН, — махнула рукой Ядвига. — Все было абсолютно законно: решение суда, регистрация во всех инстанциях. Нам даже личные вещи не дали забрать. Даже директора нашего, академика, не пустили в здание. Материалы, препараты, документы — все осталось там. Некоторых сотрудников потом взяли назад, меня новое руководство на работу не пригласило.
Начались бесконечные суды, директор обращался в правительство, в международные организации, на телевидение… И — ничего. Насколько я знаю, до сих пор ничего.
Я этого стресса не выдержала, начала хворать. И вроде бы ничего особенного, но беда не приходит одна: я простудилась, начался гайморит, врачи назначили прогревание, ФИЗО. Как раз накануне суда, где я была заявлена свидетелем, сбегала на сеанс, а медсестричка молоденькая, аппаратуру настроила неправильно. Лучи пересеклись в области вилочковой железы. Но это стало понятно потом… Потом, когда я уже лежала в больнице, когда меня из комы вывели.
Вот в тот момент и наступила для меня окончательная расплата. Я заболела редкой болезнью, прогерией, мой организм из-за ожога вилочковой железы стал стремительно стареть. Ураганно. Всего лишь за два года я превратилась из цветущей и сильной женщины в дряхлую и немощную старуху. Впрочем, вот, ты все видишь сама. Я так и умерла бы, если бы не мой муж. Умерла бы в сорок лет просто от старости. Но он уговорил своего старого преподавателя, академика Цацаниди, директора крупной клиники при Институте нейрохирургии мозга, взять меня на лечение в экспериментальную группу больных. Я пролежала там почти полгода. Перенесла несколько операций, тяжелый восстановительный период. Старение удалось остановить, но только остановить, а не повернуть вспять.
Я вернулась домой, готовилась к новым операциям, на этот раз пластическим. Хотела хоть чуть-чуть выглядеть моложе и не пугать своей внешностью знакомых. Я хотела еще помочь своему директору в судах, мы надеялись все-таки отстоять наш научный центр. Муж мой, правда, был против того, чтобы я работала, а уж тем более участвовала в этих судах.
— Ты все-таки участвовала? — спросила Вера. — Вы выиграли?
— Я не участвовала. И центр не удалось вернуть. Мое присутствие на суде ничего бы не изменило, теперь-то я это понимаю. Тот концерн, который нас захватил, — это не просто отчаянные рейдеры, дерущиеся за кусок пирога, от которого не успели откусить при первой приватизации. Это стоголовая гидра, пожирающая крупные и успешные фирмы и учреждения совершенно определенного профиля. Это рейдеры медицины, фармакологии и медицинского приборостроения. Их интересуют не столько деньги и имущество, сколько разработки, уникальное оборудование и налаженный технологический процесс. У них везде крыша и везде поддержка. Под них создаются законы и программы на самом высоком уровне. И, я уверена, у этого концерна четкие и далеко идущие планы.
— Да, теперь я понимаю, почему ты отказалась участвовать в суде: что бы ты ни сказала, им было бы как слону дробина.
Ядвига покачала головой.
— Не в этом было дело. Сережку, мужа моего, убили.
— Они?!
— Нет, ну что ты. Нет, конечно. Все так глупо, так… — она тяжело вздохнула и утерла сморщенной ладошкой слезы, заблестевшие в морщинах темных век. — Он шел со смены под Новый год. Мы еще радовались, что дежурство не выпало на ночь, а закончилось в восемь вечера. Его убили какие-то отморозки, ограбили и бросили между железными гаражами. Он там пролежал… Его нашли только второго января. Не милиция даже. Друзья нашли. Они ведь искали. А в милиции говорили: сбежал мужик от такой-то старухи.