— Ладно, — пробурчал он. — Скажем, что креветки кончились.
Когда они вернулись домой, шушуканье и таинственное переглядывание возобновилось: Кузя докладывал ту версию, которую стрясла с него Маша. В том, что все было совсем не так, как он рассказал, она не сомневалась. Радовало только одно: то, что случилось вчера на свадьбе после ее отъезда, непонятным образом сблизило Тимура и Павла, да так, как Маше не удалось бы сблизить их никакими уговорами и убеждениями.
Всю правду о случившемся она могла узнать только у одного человека — у Ильдара. Но звонить ему в первый день его нового супружества она не могла.
Наконец, шушукаться стало некому: Кузя ускакал в студию на очередную фотосессию, а Тимур уехал в «Дентал-Систем», он с недавних пор набирался опыта в юротделе отцовской компании. Павел взялся его подвезти, а сам отправился на какую-то встречу. Кажется, он что-то объяснял, с кем и зачем встречается, но Маша отчего-то прослушала и, проводив их всех, задумалась. Неужели ей не интересны его дела, его жизнь, его знакомства? Ей хотелось думать, что голова ее занята работой, ведь, чтобы уехать со спокойной совестью, нужно оставить главному редактору приличный пакет материалов. Сегодня она собиралась довести до ума большую статью о злоупотреблениях в бюджете. Но, если забыть про редактора и бюджет и заставить себя быть честной хотя бы перед собой, становилось ясно: думала она об Ильдаре.
Нет, она не ревновала. И не злилась. Просто было как-то досадно и непривычно. Вот у него была первая брачная ночь. Это было так же, как у них много лет назад? Или лучше? Лучше, пожалуй, не бывает…
А в понедельник, ей сказал Тимур, молодожены улетают в свадебное путешествие. Надо же, все как у больших! Небось, и самолет частный. А потом еще яхта. И что там еще? Домик на берегу чего-нибудь…
Ей стало смешно и совестно: она сама собирается в понедельник лететь в Швейцарию с Иловенским. И он, между прочим, говорил ей и про домик на берегу горного озера, и про яхточку. И если ей можно, почему Ильдару-то нельзя? Потому что! Нельзя! И все.
Она потрясла головой, чтобы окончательно выбросить оттуда Каримова и уселась за компьютер. На мониторе вместо ее статьи высветилось предупреждение: «Коврик для мыши выполнил недопустимую операцию и будет свернут». Она мысленно обругала Кузьку заразой и потратила двадцать минут на то, чтобы прицепить к запуску его игры предупреждение о временной нетрудоспособности главного героя.
Статья не шла. Маша понимала, что она важная и нужная, но новых законов она не понимала. Они в десять раз усложняли людям жизнь и перевирали на российский лад то, что годами отрабатывалось во всем мире. Она показала один такой закон Иловенскому, и он, смущенно почесав в затылке, взглянул на дату принятия и вздохнул:
— Понимаешь, это был последний день перед парламентскими каникулами. Сам удивляюсь: как можно было такое принять? Но теперь все равно уже поздно.
— Паша, — возмутилась Рокотова, — но ведь люди работают по тому, что вы там перед каникулами принимаете!
— Ну что теперь поделаешь? Мы же старались все регламентировать: бери, читай и делай.
— Да невозможно все это делать, как ты не видишь!
— Все я вижу, — снова вздохнул он. — И даже больше, чем ты думаешь. Кое-кто здорово погрел на этом руки. Такие сырые законы можно еще долго доводить до ума, разъяснять, обучать, брать деньги за исполнение того, что здесь понаписано, штрафовать за нарушения. Сколько народу занято, сколько денег вертится! Политика.
Маше Рокотовой почему-то казалось, что это называется не политикой, а вредительством. И были времена, когда за такую «политику» расстреливали.
Статья не шла, она окончательно встала, как упрямая лошадь, потом легла и собралась откинуть копыта. Нужно было обязательно позвонить Камо. Его мобильный не отвечал, Маша набрала домашний номер и только тогда опомнилась, когда трубку сняла Лара. Камо в тюрьме! Она так замоталась с исчезновением Веры Травниковой, приездом Павла, похоронами, свадьбой, предстоящим отъездом, что, к ужасу своему, забыла о Камо. Тоже еще — подруга называется!
— Ларочка, как ты? — Маша не любила лицемерить, ее много больше интересовало, как там Камо, а не как себя чувствует Лара.
— Он признался, — глухо сказала Лара, проигнорировав вопрос.
— Как? В чем? — не поняла Рокотова.
— Камо признался в убийстве. Написал признание сам, мне бумагу следователь показывал. Я буду подавать на развод. Не хочу быть женой убийцы и не дам ему растить моих детей.