— Уже лучше, — одобрила Соня. — Но все равно погано.
Она мучила их добрый час и все была недовольна. Называла их и поленницей дров, и тремя тополями на Плющихе, ругала, крутила, выгибала. За этот час парни устали так, будто разгрузили на троих вагон угля.
Наконец Соня их отпустила. Кузя тут же добыл где-то три чашки кофе. Он, казалось, устал меньше всех, был весел и доволен. Тимур злился, а Витька выглядел обиженным.
— Ты все время так работаешь? — спросил Иловенский тихонько, чтобы Дьячевская не услышала.
— Как?
— Ну вот так… Эта злобная тетка на тебя всегда так орет?
— Видишь ли, Витя, — ласковым, но чуть-чуть ядовитым голосом протянул Кузя, — ты, конечно, не в курсе, но Соня — моя любимая девушка. Ты это учти, ладно? Пойду-ка я еще кофейку добуду.
Он поднялся из кресла и танцующей походкой продефилировал за дверь. Витя Иловенский привстал со своего места и выглянул в дверной проем, пытаясь что-то рассмотреть в соседней комнате.
— Тима, это какая Соня — его девушка?
Тимур изо всех сил старался не рассмеяться в голос, глядя на его растерянное лицо, и старательно пил кофе.
— Тима, которая?
Каримов отставил в сторону чашку и почесал затылок.
— Ну, ты все равно сидишь… Вот эта толстая и все время орущая тетя — и есть Соня, Кузина любимая девушка. Но, — он предостерегающе поднял палец и остановил открывшего было рот Витю, — Кузя считает, что она пухленькая и темпераментная. Он ее действительно обожает. И вообще, в прошлом году она ему жизнь спасла, когда его похитили.
— Похитили?!
— Да. А Соня его разыскала и даже ОМОН на уши подняла, когда его из подвала вытаскивала. Сама. С ОМОНом.
— С ума сойти! А его зачем похитили? Выкуп требовали?
— Это длинная история, — нахмурился Тимур. — Слава богу, что все благополучно закончилось, а то мы с мамой чуть не поседели тогда.
— Да, — протянул Витя, — представляю. Ты же мог брата потерять… А вы с ним не похожи совсем.
— Конечно, не похожи. Мы же не родные братья. Нам обоим скоро по девятнадцать, если бы мы были братьями, то были бы близнецами. И потом, я Каримов, а он Ярочкин. Кузю мама моя усыновила, когда он еще маленький был.
— Меня дядя Паша тоже усыновил, — сказал Витя, глядя в сторону. — И братьев у меня нет.
— Это дело наживное, — улыбнулся Тимур. — Вот поженятся твой дядя Паша и наша мама, и будешь ты нашим братом.
— Ну вот, — вдруг расстроился Витя, — а я Кузю обидел!
— Ничего, помиритесь.
Они замолчали. Вернулся Кузя, забрался в кресло с ногами и стал пить свой кофе. Тоже молча.
— Кузя, а Кузь, ты извини меня, — попросил Витя Иловенский. — Она ничего, эта твоя Соня. Когда не орет, то очень даже симпатичная. Ты не обижайся…
— Да я и не обижаюсь, — снисходительно протянул Кузя. — Я ж понимаю, ты молодой еще. Ничего не понимаешь ни в любви, ни в женщинах. Тимка вон у нас тоже в этом ничего не смыслит. У него еще до сих пор девчонки нет.
— У меня тоже нет! — заявил Витя.
— Сравнил. Тебе пятнадцать лет, а ему? У меня в пятнадцать лет тоже никаких девчонок не было. Хотя, погоди… В пятнадцать уже были. Так что и ты подумай, тоже время зря теряешь.
Витя Иловенский от смущения весь залился краской.
Глава 48
Кузе Ярочкину было очень тяжело вечно доказывать всем, что Соню Дьячевскую он действительно любит. Любит! И для него она — лучше всех и всех красивей. На него все равно смотрели с кривой усмешкой и недоверием. Разве может быть правдой, что этакий мальчик-конфетка, голубоглазый и светловолосый ангелочек может любить толстую стриженую ежиком тетку, которая на двадцать лет его старше и вдобавок — его начальница?
Может. Может! Он любил ее и безумно дорожил ее любовью. Он бы женился на ней немедленно, прямо сейчас, если бы только она согласилась. Но она не соглашалась.
Он влюбился в нее еще в первый день своей работы в фотостудии, когда она вот так же орала на него на съемках. Его приемная мать никогда на него не орала, недовольство свое выражала, не повышая голоса. А на Тимку — орала. Значит, больше любила, чем его, Кузю. Пусть это кажется глупым, но ему всегда так казалось. Не любит, потому и не ругает. Значит, ей все равно. Значит, что-то в нем не так, или не так что-то в их отношениях.
А Соня, та сразу активно взялась, прямо-таки схватилась за его воспитание. Вся такая порывистая, эмоциональная, не в пример излишне сдержанной Маше Рокотовой, Соня то прогоняла его из студии «раз и навсегда», то снова стискивала в объятьях. Вот эти-то объятья и были самыми замечательными. Исполнение мечты, а не объятья. Мягкие, обволакивающие. Больше материнские, чем любовные. Она прижимала его голову к своей большой и надежной, как ледокол, груди, и от нее так волшебно пахло: теплом и сладкими духами, умиротворяюще и незабываемо.