И пусть даже кто-то скажет, что он ищет в ней скорее мать, чем возлюбленную, пусть так. Его мало волновало, кто что скажет и кто что подумает. Все равно он добьется ее согласия и когда-нибудь на ней женится.
Фотографии вышли просто замечательные. И главное — Соне они очень понравились. Кузя так выигрышно смотрелся со своей нежной полудетской красотой и грацией на фоне крупных и мужественных Тимура и переростка Вити.
— «Плейбой», натуральный «Плейбой»! — Соня Дьячевская тыкала пальцем в фотографии.
Витя Иловенский озадаченно на нее косился. «Плейбой» — это хорошо или плохо?
— Кузя, вот тут плохо! Смотри, какое острое плечо получилось. И здесь — скосорылился.
— Зато вот здесь вообще отлично, — выудил Кузя одно фото из пачки.
— Это да, это отлично, — согласилась Дьячевская. — Эти снимки — вам на память. И вот что, ребятки: в пятницу, в «Новой галерее» показательные выступления по парикмахерскому искусству. Вы туда сходите. С мужскими моделями всегда туго. Да не бойтесь! Вам понравится, и денежек немного заработаете. А то Кузю уже не отправишь, вон как обкорнали.
Тимур и Витя переглянулись, потом оба посмотрели на Кузину почти лысую голову неопределенной масти. Витя поспешно натянул на свою голову бейсболку.
— Э, Кузя, а это не ты там висишь? — Витька ткнул пальцем в сторону огромного стенда напротив остановки.
— Я, — довольно промурлыкал Кузя. — Это Сонин стенд, собственный. Она его сдает под рекламу кому попало, но морда обязательно моя. Это у нас теперь традиция такая с тех пор, как меня с этой остановки похитили.
— С этой остановки?! — выпучил глаза Витя Иловенский. — Прямо отсюда?
Он вытаращился на тротуарную плитку так, будто ожидал там увидеть памятную надпись или следы борьбы.
— Вот, прямо отсюда, — Кузя сделал пару шагов влево. — Я тут стоял, девице какой-то глазки строил. Подъехала машина, парень из нее выскочил, стал спрашивать, как проехать на Советскую площадь. Я стал объяснять, подошел к машине. Там еще парень на заднем сиденье, дверь открыл. Тут тот, первый, как даст мне в живот! И на заднее сиденье толкнул. А там мне уже какой-то укол сделали, я уже ничего не соображал, пока в подвале не очнулся.
— Мы с мамой его уже вечером хватились, — сказал Тимур Вите. — В милицию побежали. Только нашла-то его Софья Николаевна. Она на этом стенде его портрет повесила. Та девушка, которой он глазки строил, номер машины записала, когда его увезли. Уже по номеру и нашли и машину, и владельца.
— И теперь на этом стенде всегда моя физиономия висит. Вот сейчас это магазин новый рекламируется. А в следующем месяце новое полотнище натянут, ночной клуб будем рекламировать.
— Который? — спросил немолодой коротко стриженный мужчина и снял темные очки.
— В черной футболке, смугленький, — ответила женщина, сидевшая на пассажирском сиденье.
— Они все время таким табуном ходят? — он беспокойно забарабанил пальцами по рулю.
— Последнее время — табуном. Раньше вдвоем ходили вон с тем худеньким. Это Кузька, брат его приемный.
— Его не трогать?
— Да мне плевать! Главное, чтобы этот сученок сделал все, что мне нужно. А он по доброй воле ничего не подпишет.
— Ты не могла все сделать раньше?
— Нет, не могла. Пусть хозяин скажет спасибо, что я все подготовила. Только и ждала, чтоб Каримов из города убрался, его на кривой козе не объедешь. Да и сын у него не дурак. Думаешь, ему можно что-нибудь подсунуть? Юрист, блин, недоношенный! Это Машку можно обмануть, она дура дурой.
— А ты ее не любишь, — усмехнулся мужчина.
— Да я ее ненавижу! И ее, и Каримова, и этого их выродка.
— Выродок-то, однако, крепенький будет.
— И что? Твои орлы с этим сопляком не справятся?
— Справятся, не волнуйся. И все же, — он никак не хотел оставлять тему. — Чем же тебе эта семейка так насолила?
— А то ты не знаешь? Я же любила Каримова, гада! Замуж за него собралась, дура. Думала, мужик свободный, разведенный. Думала, любит. А он спал со мной, а любил эту свою Машку! Боже, как я его ненавижу!
— Ненавидишь, как же, — проворчал мужчина. — Ты его любишь до сих пор, вот и бесишься.
— А ты, никак, ревнуешь? — с ноткой презрения произнесла женщина.
— Больно надо. Какое мне дело, с кем ты там спала. И потом — он ведь с тобой неплохо расплатился. Не жалко его? Не стыдно?