А сейчас он увез в Швейцарию Машу. И если там вдруг произойдет какой-нибудь несчастный случай: она свернет себе шею на горных лыжах или утонет в озере или упадет со скалы, — никто ничего не докажет. А акции до сих пор принадлежат Маше, и для регистрации нужна еще какая-то там подпись. Почему ее тогда не поставили, когда все переоформляли? Потому что согласовывать и регистрировать в срочном порядке помогал Павел Иловенский, вот почему! А вдруг он обманет ее и заставит перепродать акции Сычеву? Или уговорит? Что же делать? Звонить Маше, предупреждать, спасать ее…
А если… А что, если она на его стороне? Если она заодно с Павлом? Почему? Да потому что любит его. Или еще хуже: потому что он, Ильдар, женился на другой! Оскорбил ее этим, и теперь она мстит. Если так, он окончательно погиб.
В кармане кимоно у Ильдара затрещал мобильный. Инструктор что-то недовольно пробормотал о том, что телефоны-де просили в зал не приносить, но Каримов его бормотание проигнорировал, встал и вышел на просторный балкон.
— Да? — слышно было плохо, и что-то трещало в трубке.
— Ильдар? Сычев!
— Слушаю.
— Я получил твое письмо. Алло?
— Да-да!
— Алло, ты слышишь? Перезвонить?
— Нет. Говори. Я сейчас далеко.
— Знаю. Ты уверен, что хочешь этого? Уверен, что хочешь?..
Треск стал таким сильным, что Каримов отдернул трубку от уха.
— Коля, я все тебе написал. Все, о чем я прошу. Подачки твои и жалость мне не нужны.
— Какие подачки? Ты хоть понимаешь, что здорово рискуешь?
— Я все понимаю. Сделай, как я прошу, мне от тебя больше ничего не надо, — Ильдар едва сдерживался, чтобы не заорать.
— Ты понимаешь, что наши с тобой отношения резко изменятся? — спросил Сычев.
— Да. Сделай, как прошу.
— Хорошо, сделаю. Но не думай, что на этом вопрос будет закрыт. Когда ты вернешься, я хочу встретиться с тобой лицом к лицу, понял?
— Да.
Сычев повесил трубку, а Ильдар выругался и с размаху швырнул свой телефон прямо с балкона в цветущие кусты.
С Аленой он встретился, как обычно, в ресторане. Подавали что-то красивое на огромных тарелках. Знакомыми в блюде были только оливки и креветки, а хотелось почему-то окрошки.
— Иля, дай маме позвонить. У меня батарейка села.
— Из номера позвонишь.
— Ну дай, не жмоться! Что ты такой жадный?
Ничего себе, жадный, подумал Каримов, двадцать две тысячи евро ухлопал на эту поездку.
— Иль, дай!
— Полай! Нету телефона.
— А где он?
— Я его выбросил.
— У богатых свои причуды, — хмыкнула Алена. — В помойку что ли?
— Нет, с балкона в кусты.
— Настроение плохое было или модель разонравилась?
— Козел один позвонил.
— М-м…
Она больше не расспрашивала, но Ильдару захотелось вдруг все ей рассказать. И он рассказал. А она — выслушала. И он почувствовал, что слушает она не просто из любопытства или уважительного безразличия. Алена действительно понимала его проблемы и искренне хотела помочь. Переспрашивала и уточняла, и он вдруг понял: она ведь очень умна и скоро станет хорошим юристом. И, может быть, его самым близким единомышленником. Она ведь любит его. И терпит. Всю его холодность, все перепады настроения, всю озабоченность проблемами, когда ему совершенно не до нее и ее переживаний.
Она задумчиво допила красное вино, поставила искрящийся бокал на стол. Крохотная капелька вина пробежала по хрустальной бороздке и ножке бокала на скатерть, и на кипенно-белой ткани расплылось маленькое кровавое пятнышко. Ильдар проследил взглядом за судьбой капли.
— Мой отец не то что телефонами бросался, он стрелял в Сычева, — сказала Алена. — Сычев тогда у папы разом все отобрал: и бизнес, и доброе имя, и даже семью. Да-да, к маме тогда пришла девица и заявила, что она папина любовница. Такие доказательства привела, что мама до сих пор уверена в его предательстве. Да ему тогда и объясниться с ней не дали, заставили уехать из города, можно сказать, в чем был. Я ведь маленькая совсем была, ему просто дали понять: полчаса задержки — и ребенка у тебя не будет, по частям получишь, расфасованную в отдельные пакетики.