Вымытый, отутюженный, с гребнем каштановых вьющихся волос, с неким намеком на бакенбарды, старший лейтенант был модником: носил узкие брюки, укороченную шинель, фуражку блином (вытащил из нее пружину). Пытался даже сшить ее «по морскому образцу», с кантом повыпуклее, но ироническое замечание Ковалева: «На флот переводитесь?» — заставило Борзенкова не появляться в этой фуражке на службе.
Даже рукава рубашки Борзенков в жару подтягивал с какой-то небрежной молодцеватостью, повыше запястий, всем видом показывая готовность исполнять приказание.
Огромную свою энергию Борзенков часто тратил на достижение целей пустяковых.
Он умел легко организовать для друзей отдельный столик в переполненном ресторане, бутылку «Твиши» из-под полы, разговор на междугородной по телефону вне очереди.
«Одну минуточку, все будет», — успокоительно говорил Борзенков тем, кто его сопровождал, и, доверительно пошептавшись с метрдотелем, отпустив комплимент телефонистке, мило улыбнувшись продавщице, сообщив буфетчице, что он «на данном этапе холост», творил сомнительные чудеса сервиса.
Борзенков, несомненно, знал тактику, связь, инженерное дело. В случае нажима проявлял старательность, умел выполнить приказ и уже два раза выводил свою роту на первое место. Но у него почти отсутствовала, как принято говорить в армии, личная инициатива в службе. Именно в службе. К тому же старший лейтенант был начинен бодренькими стереотипами.
— Как дела, богатыри? — останавливался он возле солдат.
— Копаем…
— Правильно!
Довольно неприятная манера говорить с людьми как-то сверху вниз и мимоходом.
И еще любил Борзенков погулять. Жена его, Валя, работала литсотрудником в городской газете, была заботливой матерью, верным человеком. Когда дело коснулось ее чести, не захотела идти на компромиссы и едва не выставила муженька из дому.
Он каялся, умолял «ради сына» простить, говорил, что «оступился», что подобное никогда не повторится.
…Да, разговор с Борзенковым у Владимира Петровича был не легкий.
— Не пора ли, — спрашивал Ковалев, — прекратить ваши похождения, ставшие в городе притчей во языцех? Какую значительную цель в жизни поставили вы, Алексей Платонович, перед собой? И как к ней идете? Объясните — как? Или предпочитаете обочину? Не лишайте меня возможности уважать вас!
— Все понял, — только и нашел что ответить Борзенков.
В аэропорту Ковалева встретили Васильев и Карпов. После рукопожатий Карпов сообщил, что инспектирование дивизии отодвинули на неопределенное время, а через два месяца будут двухсторонние полевые учения.
— Может быть, это и к лучшему: тщательнее отработаем взаимодействие подразделений, — посмотрел Ковалев на своего начштаба. — Новая техника пришла?
— Сполна…
Они сели в машину. Карпов — за руль.
— Как вы, содруги, очутились в аэропорту? — спросил Владимир Петрович у Васильева.
— А на что смекалка Борзенкову?
— Между прочим, наш старший лейтенант выступил в своем репертуаре. — Губы Карпова язвительно дрогнули.
— Что такое? — насторожился Ковалев.
— Я вчера на одиннадцать ноль-ноль назначил сбор офицеров в клубе…
Да, услышанное очень, походило на Борзенкова. Все были вчера уже на месте в клубе, когда он появился.
— Разрешите присутствовать?
Карпов поглядел на Борзенкова ледяными глазами.
— Сколько на ваших часах? — спросил он.
Борзенков сдвинул рукав кителя:
— Десять пятьдесят семь.
— Выбросьте часы, — тихо сказал Карпов.
Борзенков мгновенно расстегнул ремешок и жестом, в котором было величественное пренебрежение к личной ценности, готовность выполнить немедля любое, даже неразумное, приказание начальства, лихо запустил часы в угол зала, так, что оттуда брызнули стекло и металл.
— Присутствуйте, — невозмутимо разрешил Карпов.
— Красивая нелепость, — сказал сейчас Васильев таким тоном, что было непонятно, сожалеет он или досадует.
…Дома Ковалев застал странную картину: жена, в слезах, сидела посреди комнаты на каких-то ящиках, обернутых плотной бумагой.
— Что произошло? — в тревоге спросил Владимир Петрович.
Вера подняла, на мужа разнесчастные глаза:
— Купила сервант и не знаю, как собрать… Какие-то шурупы…
— Из-за шурупов — слезы? — поразился Ковалев. Это так не походило на его Веру.
— Нет, из-за тебя… Ты забыл, что вчера… наш день…
Черт подери! Как же он действительно мог забыть о дне их свадьбы? Они ежегодно вдвоем отмечали его. Если же Владимир Петрович был в отъезде, то присылал телеграмму или звонил по телефону, И вот — на тебе, вылетело из головы!