12 апреля граф вызвал к себе на квартиру Янкина, арестованного тоже по делу Уральского комитета. Во время их «беседы» на квартиру Подгоричани зашел товарищ прокурора.
Как только Вилонов узнал об этом от Янкина, екатеринбургскому прокурору и министру юстиции спешно отправили протесты.
Подгоричани обвинялся в том, что вел допрос на частной квартире (это может подтвердить товарищ прокурора), что он пользуется недозволенными сыскными приемами, так как пытается получить показания по обстоятельствам дела у нервнобольного арестанта (тюремный врач, обследовавший Янкина, нашел у него признаки нервного расстройства). В заключение арестанты требовали немедленного освобождения Янкина из тюрьмы.
Не получив вовремя ответа, девять арестантов — Вилонов, Черепанов, Янкин, Батурин, Мавринский и другие объявили голодовку.
Прокурор вынужден был реагировать — время неспокойное, везде, даже в высоких кругах, идут разговоры о конституции… Янкина из-под стражи освободили под особый надзор полиции, а Подгоричани пришлось оправдываться…
В распахнутое окно камеры ветер доносил весенние запахи, на чахлых деревьях тюремного двора наливались почки, по ночам над тюрьмой проносились стаи перелетных птиц…
Михаил забросил книги. Часто подходил к окну, прислушиваясь к отдаленному крику журавлей. Весна звала к жизни…
Сквозь тюремные стены до арестантов доходили известия о событиях в городе.
В ночь на 1 мая на улицах и дворах Екатеринбурга снова появились прокламации (Подгоричани так и не удалось напасть на след типографии). 1 мая в городе началась забастовка. Главный проспект заполнили толпы манифестантов. К 6 мая забастовка охватила все предприятия города. Опять на улицах зашумели демонстранты. Их было уже несколько тысяч. На Кафедральной площади начались митинги, произносились зажигательные речи. Открыто, во всеуслышание звучали лозунги: «Да здравствует свобода!», «Долой самодержавие и царя!»
Вся полиция была поднята на ноги, но поделать ничего не могла. Окружив площадь, она стояла в бездействии: на свои силы полицейские не надеялись, а войск в городе не было. Лишь иногда они пытались подобраться к ораторам, но толпа бесцеремонно их оттесняла…
8 мая ротмистр Подгоричани докладывал в Пермское жандармское управление:
«Политические манифестации продолжаются. Город без электричества. Вызваны войска. Готовятся освободить политических из тюрьмы. Огромные толпы».
В середине мая Вилонова и других комитетчиков за «беспокойный нрав» отправили в Нижнетуринскую тюрьму, в так называемые Николаевские роты, которые предназначались, по выражению тюремщиков, «для укрощения строптивых».
Гнали пешим этапом по Тагильскому тракту. Весна в самом разгаре. Михаил после тюремной отсидки с удовольствием шагал по горным перевалам.
Конвой — молодые солдаты — поглядывал на политических с любопытством, охотно вступая с ними в разговоры. Замечая, что Батурин, наиболее слабый физически, начинает задыхаться, конвойные без просьбы останавливались на привал.
Под Невьянском из купленной конвоем газеты узнали о поражении под Цусимой. К обсуждению этого события с интересом прислушивались и солдаты. Состоялся откровенный разговор, причем солдаты явно одобряли комментарии арестантов. После этого установились еще более доброжелательные отношения. Этапным разрешили идти свободной кучкой, а на привалах заходить в лес. Появились соблазны, но на все заманчивые предложения Вилонов отвечал:
— Убежать мы все равно убежим, а ребят подводить не стоит. Поверили они в нас, а мы их под суд…
За Кушвой исчезли горные массивы, местность стала плоской, но дорога по-прежнему шла тайгой. И вот позади уже больше двухсот верст, этапные арестанты вышли на большую поляну и остановились возле каменных стен тюрьмы. Рядом большой деревянный дом для конвойной команды да домики для надзирателей. Вокруг же никаких признаков жизни. Только весенний лес, окружающий тюремные строения, оживляет общую картину.
Заскрипели ворота, пропуская очередную партию арестантов, и снова замерло все вокруг…
Камера-одиночка, грубый стол, тетрадные листы, по которым бегут строки:
Здесь существует режим, вся соль которого сводится к внушению арестантам страха перед администрацией. Отдаленность рот от прокурорского надзора создает благоприятную почву для произвола, который приходится испытывать каждому попавшему сюда. Одной из мер укрощения является карцер, темный или светлый, по усмотрению наказывающего. Внутреннее устройство его очень просто — это каменный сырой ящик два с половиной шага в ширину и пять длиной, с полусводчатым потолком и окном, размером не больше вагонного, которое находится в боку ящика на высоте двух с половиной аршин над уровнем пола. Воздух в нем обладает специфически затхлым запахом даже в летнее время, когда окно открыто, а недостаток света, особенно в пасмурные дни, превращает их в полутемную конуру, требующую при чтении очень высокого напряжения зрения. Все отличие темного карцера от светлого заключается в отсутствии окна. Надо сказать, что перспектива очутиться в карцере страшно пугает арестантов, и, как говорил начальник, самые буйные и непокорные после месячного пребывания в нем превращаются в тихих и исполнительных.