– Именно.
Все и правда было как в прежние времена, но я знал, что бессмысленно думать, будто они продолжатся. Мы оба знали, что в следующий раз он объявится, когда придет отдать долг или часть долга. Так уж оно обстояло в жизни.
Вечером случилось то, что должно было случиться. Сосед.
Он явился указать родичам, что они не в состоянии приглядеть за нами с Рубом, и поскольку только у Руба остались какие-то деньги, то он и заплатил мужику за ветеринара.
Кстати, со шпицем Миффи все обошлось. Это был просто слабенький сердечный припадок. Бедная собака-крыска.
Но для нашей мамули эта история оказалась, можно сказать, последней каплей.
Она усадила нас за кухонный стол, а сама ходила вокруг, орала на нас и отчитывала не дай-те бог. Она даже совала нам под нос деревянную ложку, хотя не лупила нас ею с тех пор, как мне исполнилось десять. Уверяю вас, мы поняли, что она запросто треснет по башке.
– Когда вы уже уйметесь? – орала она. – Сажать друг другу фонари, чертову соседскую собачку доводить до инфаркта. Это позорище… Мне за вас обоих стыдно. В который раз!
Даже отцу оставалось сидеть в углу, не открывая рта. Он не смел вставить и слова, боясь попасть под раздачу.
Под конец она совсем разъярилась, хватала очистки из кухонной раковины и, вместо того чтобы бросить в ведро, швыряла на пол, потом поднимала и швыряла снова, теперь мне под ноги.
– Вы как животные! – завопила она громче прежнего. А закончила фразой, которая, кажется, неизменно задевала нас больше всего:
– Пора взрослеть!
Нечего и говорить, что мы с Рубом собрали разбросанный мусор и вынесли за дверь, где и остались. Возвращаться в дом мы боялись.
Сара из окна смотрела на нас и, качая головой, улыбалась сквозь боль. Смеялась, и от этого мы и сами немного развеселились. К Рубу тут же вернулась его решимость.
– Мы обязательно выловим этого Паттерсона, – сказал он, – Не думай.
– Надо, надо, – согласился я.
Потом, ближе к ночи, я размышлял о событиях дня: ведь теперь я был должен Рубу еще и свою половину ветеринарного счета. Дела и впрямь покатились под гору, говорю вам.
– Чертов шпиц, – сказал я.
– Ха, – фыркнул Руб, – шпиц со слабым сердцем. Да уж, такое могло случиться только с нами.
Какой-то мужик стоит передо мной на проселочной дороге. Восход.
Смотрит на меня.
Я на него.
Стоим, между нами где-то метров десять, пока наконец я не нарушаю молчание.
– Ну? – спрашиваю я.
– Что «ну»? – слышу в ответ.
На мужике какой-то халат; мужик скребет бороду и пытается вытряхнуть камешек из сандалии.
– Ну, не знаю. – Это лучшее, что мне приходит в голову. – Ты, вообще, черт побери, во-первых, кто?
Он улыбается.
Смеется.
Стоит.
Подготовившись, повторяет вопрос и тут же отвечает:
– Кто я, черт побери? – Короткий смешок. – Я – Христос.
– Христос? Ты правда существуешь?
– А то, блин.
Я решаю Его проверить.
– Ну а тогда кто я?
– А мне все равно, кто ты. – И Он идет ко мне по дороге, все пытаясь вытряхнуть камень из тапка. – Чертовы сандалии. – Он шкрябает подошвой оземь, и продолжает: – А вот какой ты – это, знаешь ли, другое дело.
– И какой?
– Жалкий.
– Ага.
Я жму плечами, соглашаясь.
– Тут я могу помочь, – продолжает Он, и я ожидаю дежурной цитаты, которыми кормят нас все эти толкователи Писания, что ежегодно совершают паломничество в нашу школу. Но нет.
Вместо этого Он протягивает мне бутылку с какой-то красной жидкостью и жестом показывает «До дна».
Я спрашиваю:
– Это что?
– Вино.
– Да?
– Вообще-то, нет. Это красная микстура. Пить тебе рановато.
– А-а… так ты зануда.
– Ну, я тут ни при чем. Уж поверь, это не я придумал. Это мой старик не разрешит налить тебе настоящего. Так что претензии к Нему.
– Ладно, ладно. Как Он там поживает вообще?
– Эх, последнее время ему нелегко приходится.
– Ближний Восток?
– Ага, они опять взялись за свое. – Он подходит поближе и шепчет: – Только между нами: на той неделе Он уже почти решился свернуть лавочку.
– Как это? Вселенную?
– Угу.